Глава 68 · Все могло быть иначе

Ася

Спустя минуты две Кир оборвал вызов, убрал телефон в карман и развернулся ко мне, схватив за талию. Он донес меня до подоконника у окна с решеткой, усадил на него и отстранился, доставая телефон обратно. Пальцы его летали по экрану, находя нужный контакт, и он приложил его к уху, отворачиваясь.

Я обхватила себя руками, и смотрела в спину мужа, пока он говорил с кем-то, кого я не слышала. Слова доносились обрывками, но я почти не улавливала смысла, потому что внутри меня крутилось одно, выжигая все остальное дотла.

Ее опять похитили.

Пятилетнюю девочку, которая никому ничего плохого не сделала, которая просто хотела жить как все дети, ходить в садик, есть кашу с яблоками по утрам и засыпать с плюшевым медведем в обнимку.

Почему это происходит именно с ней? Почему моя малышка не может просто жить счастливым детством без всех этих кошмаров, похищений?

Я зажмурилась, пытаясь остановить мысли, что разматывались в голове бесконечной лентой ужаса, но это было бесполезно. Память выбросила передо мной картинку с неделю назад, из того времени, когда Новый год только наступил и весь мир казался наполненным возможностями.

Мы лежали с Киром в его постели. Марика спала в соседней комнате, укрытая одеялом по самый нос, в доме пахло хвоей, а за окном шел снег. Я помню, как смотрела на Кира в полутьме спальни и думала, что самая большая проблема в моей жизни сейчас — это предстоящее заседание суда и невозможность до конца поверить, что этот мужчина правда меня любит. Что я нужна ему со всем, что у меня есть, со всем моим багажом, с Марикой, с прошлым, с наркоманами и алкоголиками матерью и отцом.

Что он смотрит на Марику не как на обузу, а как на дочь, которую ему подарила жизнь. Что эта девочка нашла в нем опору, нашла то, чего никогда не получала от родного отца.

Все это казалось сказочным сном тогда, неделю назад. Хрупким и невероятным, готовым рассыпаться от одного неверного движения.

А последние два дня превратились в нескончаемый кошмар, который становился все хуже и хуже с каждым часом. Тест ДНК в суде, Агапов, обморок. Мать за стеклом, швыряющая в меня слова как ножи. И теперь вот это — Марика, усыпленная и вынесенная из дома в ночи няней, которой все доверяли.

Как будто кто-то открыл дверь в черную полосу моей жизни, и я никак не могу ее закрыть, как ни пытаюсь. Дверь распахнута настежь, и оттуда льется тьма, заполняя все вокруг, не оставляя места для воздуха.

Я сжала волосы обеими руками, зарываясь пальцами в локоны и дергая так сильно, что на глаза навернулись слезы от боли. Физическая боль помогала не провалиться в панику окончательно, помогала держаться на плаву хоть как-то.

— Маленькая, — голос Кира пробрался сквозь туман в голове, я вздрогнула и подняла взгляд.

Он стоял передо мной, убрав телефон, от его взгляда по спине пробежали мурашки. Я знала Барсова три года, видела его в разных состояниях, но сейчас… сейчас он был в таком гневе, что воздух вокруг него словно раскалялся.

Это была не та злость, что выплескивается криком или разбитой посудой. Это была смертельная ярость человека, который принял решение и будет идти до конца, сметая все на своем пути.

Челюсти его были сжаты, скулы выступали острыми линиями, а в глазах горел огонь, я поняла — сейчас лучше не стоять между ним и его целью. Хорошо, что я по ту сторону, которую он любит и не его противник. Сейчас Кир был не мужем, не любовником, не бизнесменом. Сейчас передо мной стоял бывший спецназовец, человек, которого учили находить врага и уничтожать его.

Он все еще держал телефон в руке, экран светился в полутьме коридора.

— С кем ты говорил? — спросила его, разжимая пальцы в волосах и опуская руки на колени.

— С Михалычем, — Кир подался вперед и провел ладонью по моей щеке, я выдохнула от этой ласки. — Попросил достать номер Элоизы. Все ее номера, которые только есть.

— Зачем?

— Затем, что сейчас я позвоню этой суке и выясню, где моя дочь, — он наклонился ко мне, прижимаясь лбом к моему лбу, на секунду закрывая глаза. — А потом мы вернемся к Светлане и я выбью из нее всю правду. Все, что она знает об Элоизе.

Я кивнула, не в силах говорить, и он быстро поцеловал меня жесткими губами, забирая воздух из легких и возвращая его обратно вместе с частичкой своей силы. Когда он отстранился, телефон в его руке издал звук входящего сообщения.

Кир глянул на экран, хмыкнул и снова начал набирать что-то. Я спрыгнула с подоконника, ноги едва держали, но я дошла до него и взяла его свободную руку в свои, прижимая ладонью к щеке, ища тепла и опоры.

Выражение лица Кира на мгновение смягчилось, он притянул меня к себе одной рукой, обхватывая за талию, и прижался губами к виску, не убирая телефон от уха. Гудки, один, второй, третий.

— Как ты, маленькая? — прошептал он мне в волосы между гудками.

— Нормально, — соврала я, зная, что он все равно видит правду. — Кому ты звонишь? Уже Элоизе?

Он приложил палец к моим губам, призывая замолчать, и переключил телефон на громкую связь, держа его между нами. Четвертый гудок оборвался, и раздался голос, от которого все внутри меня сжалось в комок.

— Слушаю, — произнесла Кострова.

— Элоиза, вас беспокоит супруг Ассоль. Барсов Кирилл Игоревич.

Молчание на том конце, потом тяжелый вздох, в котором слышалось раздражение.

— Мы сегодня уже виделись в суде, Кирилл, — Элоиза говорила так, словно обращалась к надоедливому ребенку. — К чему этот звонок? У меня нет желания продолжать наше… общение вне зала суда.

— Марика была похищена, — выдал Кир без предисловий, смотря при этом мне в глаза. — Прямо из постели в доме. Понимаете, к чему я?

Пауза на том конце стала длиннее, и когда Элоиза заговорила снова, в голосе ее появилась непонятная мне эмоция.

— Не понимаю, — она хмыкнула с издевкой, — о чем вы, молодой человек. При чем здесь я?

— А я думаю, что вы прекрасно понимаете, — Кир притянул меня ближе, я прижалась к его боку, вцепившись в рубашку и пальто. — Более того, я думаю, что есть все основания нам написать на вас заявление в полицию о похищении ребенка. Или у вас есть аргументы, почему мы не должны этого делать?

Еще одна пауза, и Элоиза рассмеялась. Рассмеялась так, будто Кир сказал что-то невероятно смешное и глупое одновременно.

— Нет, Кирилл Игоревич, — безразлично перечисляла она. — Во-первых, я улетела в Санкт-Петербург еще часов пять назад. У меня есть посадочный талон, запись с камер в аэропорту, свидетели. Я уже в Питере и никакого отношения к вашим… проблемам не имею.

Я ощутила, как Кир напрягся рядом, мышцы под моей ладонью превратились в камень.

— Во-вторых, — ее голос стал резче, — насколько я помню, именно Ассоль потеряла привилегию опеки в суде после того, как раскрылось ее вранье о родстве с Марикой. Тест ДНК показал, что она никакая не сестра девочке, а значит, не имеет прав на нее. Так к чему мне красть её, по закону ребенок итак будет принадлежать мне после следующего заседания?

Я замерла, вслушиваясь в эти слова, что-то неправильное в них резануло по нервам.

— Более того, — Элоиза повысила голос, теперь в нем звучала праведная обида, — я могла бы подать встречное заявление на то, что это вы инсценировали похищение ребенка, когда поняли, что проигрываете суд! Что вы пытаетесь опорочить мое имя и помешать процессу удочерения!

Гудки. Она сбросила вызов.

Кир убрал телефон, засунул его в карман и выругался сквозь зубы, отчего я вздрогнула и отмерла. Я смотрела на него снизу вверх, силясь понять, что только что произошло.

— Неужели это правда не она? — прошептала я, отстраняясь и обхватывая себя руками. — Тогда кто? Черная опека снова? Но зачем им Марика теперь, когда суд идет, все на виду? Это же…

— Маленькая, — Кир перебил меня, приобнимая за плечи. — Она выдала себя.

Я нахмурилась, не понимая.

— Что? Как?

— Одной единственной фразой, — он заправил мне пряди за уши по бокам. — Она выдала свое истинное отношение к Марике одной единственной фразой, которую сказала не подумав, что делает ее главной подозреваемой для меня.

— Какой? — выдохнула я, муж наклонился ближе, почти касаясь губами моих губ.

— «Ребенок итак будет принадлежать мне», — процитировал Кир, и я замерла, осознавая суть.

И правда… Эта фраза… она звучала так, будто Марика для Элоизы просто вещь. Не внучка, не ребенок, которого надо спасти или защитить. Просто объект, который должен перейти в ее собственность по решению суда.

Но одновременно…

— Это еще не доказательство вины, — прошептала я, и Кир согласно кивнул.

— Именно, — он развернул меня к двери и повел обратно в сторону комнаты для свиданий. — Именно поэтому мы возвращаемся к Светлане. Я буду говорить, а ты будешь молчать и слушать, понятно?

Я согласилась, позволяя ему вести себя обратно. Кир открыл дверь в комнату, и мы вошли внутрь.

Светлана все еще сидела за стеклом, в той же позе, в какой мы ее оставили, только теперь лицо ее было опущено вниз, руки сжаты в кулаки на столе. Она подняла голову, когда мы вошли, я увидела следы слез на щеках, красные глаза, но выражение лица было непроницаемым.

Кир сначала не сказал ни слова. Он взял стул, развернул его и поволок к стене, ножки заскрежетали по бетонному полу, да так громко, что я вздрогнула. Он поставил стул спинкой к стене, жестом показал мне сесть, и когда я опустилась на пластик, Барс стянул с себя пальто и накрыл им мои ноги, укутывая.

— Чтобы не мерзла, — пояснил он, целуя в макушку, отошел к стеклу, где Светлана пристально наблюдала за нами, впитывая картину. Кир поднял трубку, и Светлана неохотно все же повторила повторила его движение, пусть и замешкавшись.

— Марику похитили час назад, — сразу выдал Кир, Светлана дернулась, будто от удара. — Из дома друзей. Ее усыпили хлороформом.

— Нет, — выдохнула мать, ее лицо исказилось. — Нет, только не…

— Я звонил Элоизе, — Кир не давал ей договорить. — Она сказала, что улетела в Питер. Что у нее алиби. Что ей незачем красть девочку, которая итак станет ее по решению суда.

— Она… она в Питере? Она уехала? — Светлана подалась вперед, прижимаясь ладонями к стеклу. — Правда в Питере?

— Судя по всему, да, — Кир положил руку в карман брюк, наклонив голову. — Но это не значит, что она не причастна. Это значит только, что она не делала это сама. Что у нее есть люди, которые выполняют грязную работу. Ведь так?

Светлана зажала рот рукой, плечи ее затряслись.

— Я же говорила, — прошептала она сквозь пальцы. — Говорила, что она не та, кем кажется. Что у нее… что она…

— Тогда расскажи мне, — Кир наклонился к стеклу. — Расскажи, кто она на самом деле. Что она сделала, Светлана? Что в ней такого страшного, что ты до сих пор боишься ее больше смерти?

— Я не могу, — Светлана помотала головой. — Ты не понимаешь, она… если она узнает, что я рассказала…

— Она УЖЕ похитила Марику! — рявкнул Кир, ударяя ладонью по стеклу, я подпрыгнула на стуле. — Хуже уже быть не может! Так какого черта ты молчишь⁈

— Может! — заорала вдруг в ответ Светлана. — Может быть хуже! Ты не знаешь, на что она способна!

— Тогда расскажи мне, — Кир понизил голос до шепота. — Дай мне информацию. Дай мне оружие против нее. Потому что сейчас у меня его нет, а Марика где-то там, в руках людей, которых наняла твоя мать.

Светлана, замерев, всё смотрела на него. На её лице была борьба, я видела, как она разрывается между страхом и… может быть, остатками совести. Может быть, материнским инстинктом, который еще не умер окончательно.

Светлана открыла рот, чтобы ответить, но потом снова закрыла, мотая головой.

— Нет. Нет, я не могу. Если я скажу, она… она найдет способ добраться до меня и отомстить за всё. Даже здесь, за решеткой. У нее есть связи везде, понимаешь? Везде!

Кир выпрямился, отходя от стекла, и повернулся ко мне. Наши с мужем взгляды встретились. Что делать? Как достучаться до этой женщины?

Я встала со стула, пальто Кира соскользнуло с моих ног, но я словила его и прижала к груди, как щит. Подошла к стеклу, встав рядом с Барсовым, и взяла трубку из его рук. Светлана с удивлением посмотрела на меня.

— Пожалуйста, — голос мой дрожал, но я заставила себя говорить дальше. — Пожалуйста, я прошу тебя. На кону жизнь Марики. Жизнь твоей настоящей дочери.

Светлана сглотнула, отводя взгляд.

— Что бы ни случилось в прошлом, — я сжала в руках пальто Кира, его большая ладонь легла мне на поясницу, — что бы Элоиза ни сделала тебе, ничего из этого не стоит жизни маленькой девочки. Понимаешь? Марике пять лет. Пять! Она просто ребенок, который хочет жить!

Светлана подняла на меня глаза, в них стояли слезы.

— Ты же знаешь, что со мной сделали Агапов. Ты знаешь, через что я прошла. И ты знаешь, что я сделала это только ради Марики. Чтобы она жила. Чтобы у нее было сердце, которое будет биться. И теперь… теперь все это может быть напрасно, если ты не поможешь нам.

Светлана всхлипнула.

— Я… я так боюсь ее, Ассоль, — прошептала она. — Так боюсь. Ты не представляешь…

— Тогда помоги нам найти Марику, — судорожно выдохнула. — Дай нам то, что нужно. И мы защитим её.

Повисла долгая пауза, в которой я видела, как в этой женщине ломаются и рушатся стены, что она строила годами.

— Хорошо, — выдохнула она наконец. — Я понимаю… Это… да, ты права. Хорошо. Хорошо, я все расскажу.

Она опустила голову, собираясь с мыслями, и когда подняла снова, лицо ее было решительным.

— Я расскажу вам все об Элоизе Костровой. Все, что знаю. Все, что она сделала.

Светлана

Санкт-Петербург, 2004 год

Есть вещи, которые нельзя развидеть, и после них твоя жизнь делится на «до» и «после», как по линейке.

Я думала об этом позже, много лет спустя, когда алкоголь и наркотики уже съели большую часть моего разума, когда Ассоль сбежала из дома в шестнадцать, когда Марика родилась с больным сердцем и я продала одну дочь ради спасения другой.

Думала о том, что если бы я тогда, в июне две тысячи четвертого года, просто пошла спать с головной болью вместо того, чтобы искать парацетамол, моя жизнь могла бы сложиться совершенно иначе.

Может быть, я бы поступила на медфак, как планировала. Может быть, вышла замуж за кого-то приличного, родила бы детей, работала врачом в какой-нибудь Питерской поликлинике и жаловалась подругам на маленькую зарплату и очереди пациентов.

Но я полезла туда. И после этого уже ничего не было прежним.

* * *

Мама в последнее время вела себя странно, хотя если честно, Кострова Элоиза всегда была странной.

Она умела держать дистанцию даже с собственной дочерью, умела говорить так, что люди слушали и кивали, даже если не понимали и половины сказанного. Владелица трех цветочных магазинов в центре Питера, успешная бизнес-леди, которую соседи по дому на Невском и уважали, и побаивались.

Всегда при макияже, всегда в строгих твидовых костюмах с юбкой до колена, всегда с собранными в ракушку волосами и тонкой цепочкой на шее. Она никогда не повышала на меня голос, но от ее взгляда порой хотелось провалиться сквозь землю.

В нашей четырехкомнатной квартире на четвертом этаже я жила как в музее, где каждая вещь лежала на своем месте, где паркет натирали до блеска раз в неделю, где нельзя было громко смеяться или бегать по комнатам, где мама запирала дверь в свой кабинет на ключ и никогда не разрешала мне туда заходить.

Даже уборку там она делала сама, по субботам, когда я уходила на дополнительные занятия по биологии к репетитору.

А еще у нас дома иногда появлялись странные люди, с которыми мама запиралась в кабинете и разговаривала с ними часами. Я слышала обрывки фраз через дверь, когда проходила мимо в кухню за чаем или в ванную умыться перед сном, но никогда не могла разобрать ничего конкретного.

Голоса были приглушенными, иногда мама жеманно смеялась искусственным смехом. Потом дверь открывалась, оттуда выходили мужчины в строгих костюмах или женщины с папками под мышкой, мама провожала их до двери, они обменивались рукопожатиями, иногда ей целовали ладонь, и тогда гости уходили, не смотря даже в мою сторону.

Я не придавала этому значения.

Мне было семнадцать, через неделю мне исполнялось восемнадцать, послезавтра торжественная линейка с выдачей аттестатов о среднем образовании в школе номер сто двадцать три, а дальше вступительные экзамены на медицинский факультет Первого меда.

Моя жизнь была расписана по минутам, по дням, по месяцам вперед на несколько лет. Мама составила мне план карьеры еще когда мне было десять, и я следовала ему беспрекословно, потому что не знала, что можно как-то иначе. Что можно хотеть чего-то своего, отличного от маминого плана.

Утром того дня, когда все пошло ко дну, я сидела за кухонным столом над конспектом по анатомии, который штудировала с шести утра. За окном уже светило летнее солнце, по Невскому проезжали машины, внизу на тротуаре прошла бабушка с авоськой, из которой торчал батон хлеба и бутылка кефира в стеклянной таре.

Обычное утро обычного июньского дня в Питере две тысячи четвертого года, когда по телевизору показывали Фабрику и Бригаду, когда в магазинах появились импортные йогурты в красивых стаканчиках, когда у многих был Nokia 3310 с монофонными рингтонами.

Мама вышла из своей спальни уже одетая, в бежевом плаще и клетчатой юбке, с сумкой через плечо. Она прошла на кухню, налила себе кофе из турки, которое я оставила ей на плите, отхлебнула, поморщилась.

— На дачу поеду, — сказала она, не глядя на меня. — Теплицы надо проверить, новая партия рассады пришла для магазинов. Буду дня через два, может через три.

Я оторвалась от конспекта, где были нарисованы кости человеческого скелета с подписями на латыни.

— На дачу? Зачем?

— Я же объяснила, рассада, — мама поставила чашку в раковину, раздраженно вздохнула, цокнув. — Света, ты меня слушаешь вообще?

— Слушаю, — кивнула я, поджав губы и возвращаясь к костям. — Хорошо, удачной поездки.

Мама часто ездила на нашу дачу за городом, в Ленинградской области, хотя мы там никогда не отдыхали, не жарили шашлыки, не купались в речке, не делали ничего из того, что делают нормальные семьи на дачах.

Последний раз я была там лет в тринадцать, когда мама заезжала что-то забрать осенью. И даже тогда она попросила меня остаться в машине, сказав, что внутри дома вечный ремонт и можно пораниться о торчащие гвозди или провалиться в дыру в полу. С виду дом выглядел вполне прилично, крепкий бревенчатый сруб с зеленой крышей.

Но я не стала спорить, просидела в машине полчаса, пока мама ходила внутрь и выносила какие-то коробки.

— Света, — мама остановилась у двери в прихожую, обернулась и посмотрела на меня прищуренным взглядом, в котором было что-то тревожное. — Ты не заходи в мой кабинет, пока меня нет. Я там бумаги разложила для налоговой, очень важные документы. Не хочу, чтобы что-то перепуталось или потерялось.

— Я и не собиралась, — удивилась я такому напоминанию. Мама никогда раньше не говорила таких вещей вслух, это было само собой разумеющимся правилом нашего дома.

Никогда. Не. Входить. В. Кабинет.

Я запомнила это раньше, чем выучила таблицу умножения на два.

Мама кивнула, открыла рот, словно хотела добавить что-то еще, но передумала. Вышла в прихожую, я услышала, как она надевает туфли, берет ключи от машины со столика. Дверь хлопнула, каблуки застучали по лестнице вниз, потом хлопнула входная дверь подъезда, и наступила тишина.

Я вернулась к конспекту, но голова раскалывалась уже третий час подряд. Занималась с шести утра без перерыва, сейчас было одиннадцать, и виски пульсировали так, словно кто-то вколачивал туда гвозди изнутри черепной коробки. Глаза слезились от мелкого текста в учебнике, буквы плыли перед взглядом.

Я поняла, что больше не могу продолжать без обезболивающего.

Встала и прошла в ванную комнату с ее кафельными стенами цвета морской волны и чугунной ванной на львиных лапах. Открыла аптечку под раковиной, металлическая дверца скрипнула на ржавых петлях.

Порылась в коробках и пузырьках: аспирин в бумажной упаковке, настойка валерьянки в темной стеклянной бутылке, активированный уголь в блистерах, бинты, вата, зеленка, йод. Парацетамола не было.

Ну что за напасть!

Я постояла, прикрыв глаза и массируя виски кончиками пальцев, пытаясь унять боль хотя бы на минуту. Потом вспомнила, что видела как мама на днях уносила в кабинет еще одну аптечку, большую, в металлической коробке из-под печенья.

Мама держала там что-то посерьезнее обычных домашних лекарств, для себя лично, потому что у нее иногда скакало давление, и она пила какие-то таблетки, названия которых я не знала.

Я помнила, что мама сказала не заходить в кабинет. Буквально пять минут назад напомнила об этом, хотя никогда раньше не делала таких напоминаний.

Но ведь она не узнает, если я просто возьму одну таблетку от головной боли? Я же не буду трогать документы. Быстро, ничего не трогая больше. Войду, открою аптечку, возьму парацетамол, выйду, и никто никогда не узнает.

Да, так и сделаю.

Кабинет был заперт, как всегда. Массивная деревянная дверь с бронзовой ручкой и старым замком. Но ключ лежал на привычном месте, на полке над дверным косяком, там, где мама всегда его рядом с вялым денежным деревом оставляла, когда уезжала.

Я вздохнула, встала на цыпочки, потянулась и нащупала металл ключа, стащила его с полки. Вставила в замочную скважину и повернула. Щелчок оглашительно громко отозвался в тишине пустой квартиры. Я поморщилась и невольно оглянулась на входную дверь.

Спокойно. Просто возьму таблетку.

Дверь в кабинет бесшумно открылась. Внутри пахло маминым парфюмом Chanel No 5, который она носила каждый день.

Тяжелый письменный стол из темного дерева, почти черного, стоял у окна с видом на Неву. Книжные полки тянулись вдоль стен от пола до потолка, заставленные папками с документами, толстыми гроссбухами в кожаных переплетах и редкими книгами по цветоводству. Комод в углу, высокий, с ящиками, покрытый резьбой. Персидский ковер на полу, красно-синий, протертый от времени. Все было идеально чисто, ни пылинки.

Я оглядела открытые полки и прошла к комоду босиком на цыпочках, словно боялась разбудить призраков этой комнаты. Открыла первый ящик, потом другой, пытаясь найти аптечку. Удача улыбнулась мне на на третьем.

Металлическая коробка из-под Датского печенья, на крышке нарисованы цветы и завитушки. Она лежала на стопке каких-то документов в серых картонных папках.

Я достала коробку, поставила на комод, щелкнула защелкой и открыла крышку. Внутри были аккуратно разложены лекарства. Порылась и с облегчением выдохнула. Взяла блистер с парацетамолом, выдавила две таблетки в ладонь и закинула в рот, разжевывая, морщась от горечи. Ненавидела глотать таблетки, они вечно застревают.

Собралась было закрыть коробку и убрать обратно в ящик, но когда опускала ее на место, заметила, что задняя стенка комода немного сдвинулась. Фанерная панель, обитая той же тканью, что и сам ящик изнутри, отошла от края на пару сантиметров, открывая узкую щель, за которой виднелось что-то еще.

Я замерла, держа коробку на весу, и смотрела на эту щель.

Это не мое дело…

Надо просто положить все обратно, запереть дверь и уйти. Запить водой горечь таблеток, дождаться пока пройдет головная боль, вернуться к конспектам, забыть про этот кабинет до возвращения мамы через два дня.

Но руки уже сами тянулись к задней стенке, убирали фанерную панель в сторону, открывая тайник, о существовании которого я не подозревала.