Глава 69 · Мама
Светлана
Санкт-Петербург, 2004 год
Там лежали папки. Три штуки, разной толщины, перевязанные канцелярскими резинками. И за ними, дальше в глубине тайника, были… стопки денег. Много денег! Пачки долларовых купюр, сложенные друг на друга штук по десять. Я никогда в жизни не видела столько наличных денег сразу в одном месте. Еще и долларов…
Меня аж в холодный пот бросило. Я опустила аптечку на пол рядом с комодом и достала первую папку, самую толстую. Развязала резинку, которая оставила на картоне вдавленный след, и открыла.
Свидетельства о рождении?
Десятки свидетельств о рождении детей с разными именами, фамилиями, датами рождения. Я листала их одно за другим, не понимая, что это значит, зачем маме столько чужих документов.
Петров Андрей, родился 23 марта 2001 в городе. Смирнова Екатерина, родилась 5 июня 2002 года. Козлов Дмитрий. Иванова Анна. Сидоров Максим. Все дети, родившиеся в период с 2001 по 2004 год.
Кто все эти дети? Почему их свидетельства о рождении лежат у мамы в тайнике, за фальшивой стенкой комода, вместе с пачками денег?
Может быть, это дети родственников, которые попросили маму хранить документы? Но зачем хранить их здесь, как будто это что-то запретное, что-то, что нужно прятать от чужих глаз? Руки тряслись, когда я отложила первую папку в сторону и взяла вторую, потоньше. Развязала резинку, раскрыла картонную обложку.
Одно свидетельство о рождении лежало на самом верху. Кострова Светлана Николаевна.
Это…
Я.
Мое свидетельство о рождении, которое я видела много раз.
Но под ним лежал еще один документ. Я убрала в сторону свидетельство о рождении и увидела…
Свидетельство об усыновлении Афанасьевой Светланы Викторовны гражданкой Костровой Элоизой Дмитриевной. Дата оформления: 21 августа 1988 года.
Это значит, что я…
Я приемная.
Я не родная дочь. Меня удочерили. Когда мне было два года. Значит, первые два года своей жизни я прожила с кем-то другим, с людьми по фамилии Афанасьевы. С биологическими родителями, которые дали мне имя Света, а потом… что? Отдали? Отказались от меня?
Почему⁈
Руки тряслись так сильно, что я едва могла держать документ в руках. Я опустилась на колени на персидский ковер, прижимая к груди эту папку, и продолжала листать дальше, ища ответы.
Под свидетельством об усыновлении лежали два листочка, вырванные из тетради в клеточку, исписанные маминым аккуратным почерком синей шариковой ручкой. Паспортные данные двух человек: фамилия, имя, отчество, серия и номер паспорта, дата рождения, место регистрации, еще цифры, дописанные другой ручкой, более свежей.
Афанасьева Марина Степановна. Афанасьев Виктор Петрович. Адрес: Ленинградская область, Гатчинский район, деревня… дом…
Мои биологические родители?
Эти люди родили меня? А потом отдали в приют? Или что⁈
И последним в папке лежал еще один документ, исписанный корявым почерком, пожелтевший от времени, с пятнами в углах. Я развернула его и начала читать, и с каждым словом мне становилось все холоднее, как будто я погружалась в ледяную Неву.
Расписка.
«Я, Афанасьева Марина Степановна, паспорт серия…» дальше шли цифры, «…передаю свою дочь Афанасьеву Светлану Викторовну, родившуюся 18 июня 1986 года, на воспитание гражданке Костровой Элоизе Дмитриевне в обмен на материальную компенсацию в размере…»
Дальше шла сумма. Десять тысяч рублей. По тем временам, в восемьдесят восьмом году, это наверняка была огромная сумма.
Меня продали⁈
Моя биологическая мать продала меня за десять тысяч, а потом как? Как такое можно было оформить официально⁈ Чтобы все выглядело законно и никто не задавал вопросов?
Я сидела на полу кабинета, прижимая к груди эту папку с документами, которые перечеркивали всю мою жизнь. В голове был шум, в ушах стучала кровь, таблетки от головной боли уже не имели никакого значения, потому что боль перешла на совершенно другой уровень, дискомфорт утонул в шоке.
Кто я вообще такая? Кто эта Марина Афанасьева, которая родила меня и продала за деньги? Кто тот мужчина, Виктор, чьи данные написаны рядом с ее именем? Он знал о продаже? Согласился с этим? Или она сделала все сама, без его ведома?
И главное — зачем моей… маме, успешной бизнес-леди, понадобилось покупать двухлетнего ребенка у деревенских жителей? Почему не родила своего? Не могла? Или не хотела? А почему не взяла из детского дома?
Я не знала, сколько просидела на полу этого кабинета. Ничего не имело значения, остались только эти документы в руках и вопросы без ответов, которые крутились в голове бесконечной каруселью.
Я заставила себя встать на трясущихся ногах, сложить все документы обратно в папку, убрать в тайник за фальшивой стенкой. Поставить фанерную панель на место так, как было. Взять аптечку с пола, убрать ее на место. Закрыть ящик. Выйти из кабинета, запереть дверь, положить ключ обратно на полку над дверным косяком.
Простые действия, сложные мысли.
Руки двигались автоматически, как у робота, получившего программу действий. Мозг работал в режиме выживания, отключая эмоции, чтобы не сойти с ума прямо здесь и сейчас, не рухнуть на пол и не завыть.
Я прошла на кухню, налила воды из-под крана в граненый стакан, выпила его залпом, потом еще один стакан. Поставила его на столешницу, покрытую клеенкой с рисунком, и уставилась в окно, где за стеклом проплывали облака над крышами Питера, где по Невскому ездили троллейбусы и маршрутки, где люди жили своими обычными жизнями, не подозревая, что где-то на четвертом этаже старого дома девушка Света только что узнала, что вся ее жизнь — ложь.
Что мне делать?
Позвонить маме на дачу? Спросить прямо: «Привет, мам, я случайно нашла в твоем тайнике документы об усыновлении и расписку о продаже меня, не могла бы ты объяснить, что это значит?»
Нет. Мама закроет этот разговор одной фразой. Скажет, что это не мое дело, что я не должна была лезть в ее вещи, что я нарушила правила нашего дома. И больше никогда-никогда не заговорит на эту тему, замкнется, как всегда замыкается, когда речь заходит о чем-то личном.
Или… Нет, не хочу думать, как она может отреагировать.
У меня есть… адрес.
Может быть, стоит съездить туда? Найти их. Посмотреть в глаза. Спросить, что произошло тогда, почему они приняли такое решение, что заставило их продать собственного ребенка.
Решение пришло весьма импульсивно, без долгих раздумий. Надо действовать. Сейчас, пока мама на даче, пока у меня есть два-три дня форы. Надо узнать правду, всю правду, пока она не вернулась.
Я вернулась в кабинет, открыла тайник снова, непослушными пальцами достала листочек с адресом Афанасьевых и переписала его в свой блокнот. По карте Ленинградской области, которая висела на стене в маминой спальне, деревня находилась километрах в сорока от Питера. Электричка с Балтийского вокзала шла туда час с хвостиком, потом надо было пройти пешком от станции километра два до деревни.
Я могла успеть съездить туда и вернуться до вечера. Мама позвонит вечером, как обычно звонит, когда уезжает, проверить, все ли в порядке дома. Я скажу, что все хорошо, я занимаюсь, готовлюсь к экзаменам. И она не узнает, что я провела полдня в поисках своих родителей.
Переоделась в потертые джинсы и простую белую футболку с надписью Adidas, взяла небольшую спортивную сумку через плечо, положила туда кошелек с деньгами на дорогу, блокнот с адресом, бутылку воды. На всякий случай сунула в сумку паспорт, хотя не представляла, зачем он мне может понадобиться. Но… без него мне было… страшно. Как будто теперь мне нужно подтверждение, что я — это я.
Я вышла из квартиры, заперла дверь на ключ, спустилась по лестнице с облупленными стенами и граффити на площадках между этажами. На улице было жарко, июньское солнце немилосердно палило, асфальт Невского проспекта плавился под ногами. Люди шли по тротуарам в легкой летней одежде, женщины в сарафанах и босоножках, мужчины в шортах и футболках, бабушки и дедушки со шляпками и палками-тросточками.
Я дошла до станции метро «Невский проспект», спустилась на эскалаторе в прохладу подземки. Купила жетон за семь рублей, прошла через турникет, села в вагон зеленой ветки до «Балтийской». За окнами замелькали станции, люди выходили и входили, кто-то жевал пирожок, купленный в киоске на платформе, кто-то читал газету «Комсомольская правда».
Выйдя на Балтийском вокзале, я прошла и купила билет на ближайшую электричку до станции Мариенбург, ближайшей к нужной деревне. Электричка отправлялась через пятнадцать минут. Я села на деревянную лавку в зале ожидания и смотрела на людей вокруг: молодые парни с рюкзаками и удочками, они точно ехали на рыбалку, а женщины с клетчатыми сумками, набитыми рассадой, обмахивались гезетами.
Электричка пришла точно по расписанию. Я залезла в вагон и уселась у окна на продавленное сиденье. За окнами поплыли серые панельки окраин Питера, потом начались частные дома с огородами, поля с зеленеющей пшеницей, леса из сосен и берез, редкие деревеньки с покосившимися избами и заборами из штакетника.
Сидела и смотрела в окно, но ничего не видела. В голове крутились вопросы без ответов, страхи без названия. Кто эти Афанасьевы? Почему они продали меня? Им нужны были деньги на что-то срочное? На лечение? На погашение долгов?
Станция Мариенбург оказалась крошечной платформой с деревянным навесом и выцветшей вывеской. Я вышла из электрички и огляделась. Никого, кроме пары бабулек, которые заковыляли по тропинке в сторону леса.
Я спросила у одной из них дорогу до деревни, и старушка в ситцевом платке и стареньком халате объяснила, что надо идти по грунтовке мимо леса километра полтора, потом будет указатель.
Вот и пошла по этой грунтовке под палящим солнцем, поднимая пыль ногами. Вокруг стояли сосны, пахло хвоей и нагретой землей, где-то вдалеке куковала кукушка, пели птицы. Красиво и умиротворенно. Полная противоположность тому, что творится у меня в голове.
Искомое место оказалось крошечной деревней с несколькими десятками домов, разбросанных вдоль единственной улицы. Покосившиеся избы, заборы, заросли бурьяна во дворах, редкие огороды с грядками картошки и помидоров. На лавочке у одного из домов сидели три бабушки в платках и обсуждали что-то.
Я подошла к ним и спросила, где дом Афанасьевых. Старухи оглядели меня с ног до головы с нескрываемым любопытством, переглянулись между собой.
— Афанасьевых? — переспросила одна, с голубым платком, завязанным под подбородком. — Это ты к Маньке с Витькой, что ли?
— Да, — кивнула я.
— А ты им кто будешь?
— Я… знакомая. Надо кое-что передать.
— Ага, знакомая, — хмыкнула она. — Ну иди в конец улицы, последний дом слева, с зеленым забором. Только Витька помер уже года три как, одна Манька теперь. И та… того… — она покрутила пальцем у виска. — Пьет, понимаешь. Каждый день пьет.
Я поблагодарила и пошла дальше, ощущая на себе взгляды местных жительниц, которые наверняка уже обсуждали, кто это приехала к Маньке и зачем.
Дом номер семнадцать стоял в конце улицы, действительно последний, с покосившимся зеленым забором, который качался от ветра. Крыльцо полуразваленное, ставни перекошены, во дворе заросли бурьяна выше пояса, старая ржавая бочка для воды, валяются пустые бутылки из-под водки и пива.
Я остановилась перед калиткой, которая поскрипывала на одной петле, и собралась с духом.
Это глупо. Я должна развернуться и уйти прямо сейчас. Сесть на электричку обратно в Питер. Забыть про все эти документы. Жить дальше как будто ничего не было, как будто я по-прежнему родная дочь Элоизы Костровой, а не купленная у пьющих деревенских жителей.
Ну что такого, мало ли, почему мама купила меня? Может, ей не давали удочерение, а она очень-очень хотела ребенка? Но ноги уже несли меня вперед, через скрипящую калитку, по заросшей травой тропинке к крыльцу. Я поднялась по ступенькам, которые прогибались под ногами, отмахнулась от осы и постучала в облезлую дверь.
Тишина.
Я постучала еще раз, уже громче. Изнутри послышался какой-то шум, скрип половиц, кашель, потом тяжелые шаги. Дверь рывком распахнулась, и на пороге показалась женщина.
Грязная растянутая футболка на полноватой фигуре, мятые треники в пятнах, всклокоченные волосы с проседью, немытые, оттого и жирные. Лицо одутловатое, красное, с сеткой лопнувших сосудов на щеках и носу. Глаза мутные, налитые кровью. Веки опухшие. От нее несло перегаром так, что можно было опьянеть от одного дыхания.
Она смотрела на меня, щурясь от солнечного света, пыталась сфокусировать взгляд, качнулась и схватилась за косяк, чтобы не упасть.
— О, — протянула она с трудом ворочая языком. — А ты… кто такая?
Я сделала шаг назад, борясь с желанием развернуться и убежать отсюда как можно быстрее. Это была ошибка. Огромная, чудовищная ошибка! Надо уходить! Сейчас же. Немедленно!
Но я же приехала сюда… Уже стояла на пороге дома, где родилась. Уже смотрела в глаза женщине, которая родила меня. И если не спрошу сейчас, то никогда не узнаю.
— Я… — голос мой прозвучал совсем чужим. — Я подруга вашей… дочери. Которую вы когда-то… отдали на воспитание. Помните такую?
Лицо женщины изменилось, как будто кто-то щелкнул выключателем. Мутность в глазах сменилась злостью, красное лицо исказилось гримасой ярости. Она выпрямилась, шагнула ко мне, и я отпрянула, чуть не упав с крыльца.
— Нам еще денег надо, слышишь, девка! — заорала она, брызгая слюной и махая руками. — Передай этой суке, что нам еще надо! Много надо! Она обещала нам платить за молчание, а мы молчали! Шестнадцать лет, блядь, молчали! Так пусть доплатит, понятно тебе⁈
— Я… я передам, — пролепетала я, продолжая пятиться к калитке. — Обязательно передам, все передам.
— И побыстрее! Слышишь меня⁈ А то я в милицию пойду, все им расскажу про эту стерву, про то, как она детей покупает! Все расскажу, если не заплатит!
Я развернулась и побежала.
Калитка со скрипом распахнулась под моим толчком, я вылетела на улицу, где под ногами взметнулась пыль. Июньское солнце било в макушку, воздух плавился над заборами, и я бежала, задыхаясь от жары и страха. Пот катился по спине под футболкой, прилипшей к коже, волосы слиплись на лбу мокрыми прядями.
Позади орал пьяный женский голос, бабушки на лавочках у соседних домов поворачивали головы, провожая меня любопытными взглядами.
Деревня кончилась, впереди открылся лес — стена сосен. Я нырнула под кроны, где было чуть прохладнее, но воздух стоял густой. Ноги путались в высокой траве, ветки хлестали по лицу и рукам, оставляя царапины. Где-то над головой кричали птицы, испуганные моим появлением.
Легкие горели, в боку кололо, но я продолжала бежать по лесной тропе, спотыкаясь о корни, вытирая пот со лба. Платформа станции показалась между деревьев, и я выскочила на просеку, где солнце снова обрушилось на меня.
Рухнула на деревянную лавку под навесом, хватая ртом воздух, прижимая ладони к груди.
Глаза щипало, но я сидела и отупело смотрела на пустые рельсы, блестящие под солнцем, и думала только об одном: как быстро отсюда уехать, пока эта женщина не опомнилась и не побежала за мной следом.
Электричка пришла через сорок минут. Я залезла в вагон и уткнулась лицом в ладони.
Значит, Марина продала меня маме. Марина молчала шестнадцать лет.
Но почему такая секретность? Официальное усыновление — не преступление. Тысячи детей усыновляют каждый год, и в этом нет ничего незаконного. Почему мама скрывала это от меня всю жизнь? Почему держала документы в тайнике за фальшивой стенкой комода? Почему платила Марине?
И главное — почему у нее в том же тайнике лежала целая папка с десятками других свидетельств о рождении чужих детей?
Ответ был такой очевидный, но ужасающий, что я не хотела его признавать, гнала от себя эту мысль, как гонят прочь ночной кошмар. Но он возвращался снова и снова, крутился в голове, не давая покоя.
А что, если мама покупает детей? Не только меня. Других детей. Много других детей, чьи свидетельства о рождении лежат в ее тайнике.
И что она с ними делает потом? Зачем ей столько детей?
Я вспомнила, как часто она ездила на дачу в Ленинградской области. Как говорила про теплицы для рассады цветов, которые она выращивает для своих магазинов. Но я ни разу за все годы не видела, чтобы она привозила оттуда цветы. Ни одного букета, ни одного горшка с рассадой. Ничего.
Как не пускала меня внутрь дома на даче, всегда находила причины, чтобы вообще не ездила с ней. Ссылалась на ремонт, на опасность.
Что, если там не теплицы?
Что, если там… что-то другое?
Что, если там те самые дети, чьи свидетельства о рождении лежат в тайнике?
Мысль была настолько страшной, что я почувствовала тошноту. Схватилась за край сиденья, зажмурилась, заставляя себя дышать глубже.
Нет. Это невозможно. Моя мать не может быть торговцем детьми. Это какое-то безумие, плод моей разыгравшейся фантазии, страх и шок от узнанной правды об удочерении.
Но что, если это не фантазия?
Что, если это… правда?
* * *
Я вернулась в квартиру на Невском к пяти часам вечера. Села на кухне за стол, уставилась на телефон, висящий на стене. Старый дисковой аппарат белого цвета с цифрами на диске.
Надо позвонить маме на дачу. Спросить прямо, потребовать объяснений. Я сняла трубку, набрала номер, который знала наизусть. Длинные гудки. Раз, два, три, четыре, пять.
— Алло, — раздражённый голос, как будто я оторвала ее от чего-то важного.
— Мам, — я сжала трубку так. — Это я. Света.
— Да, я поняла. Что случилось? Я занята, не мешайся, пожалуйста.
Слова застряли, не могли выйти наружу. Как спросить? С чего начать? Это же моя мама… я наверняка все придумала. Мама спасла меня от этой Марины, вот и все. А документы, просто совпадение. Просто… Просто…
— Я… — голос ушел в шепот. — Мам, я просто хотела сказать… что люблю тебя.
Долгая пауза на том конце. Настолько долгая, что я подумала, может, связь оборвалась.
— Света, все хорошо? — настороженно спросила мама. — Что-то случилось?
— Нет, все нормально. Просто… хотела сказать, что люблю тебя.
Еще одна пауза.
— Ясно. Спасибо. Все, Света, мне правда некогда, я буду завтра или послезавтра. Пока.
Гудки.
Она повесила трубку, не дав мне сказать ничего больше.
«Ясно.»
«Спасибо.»
Я стояла с мертвой трубкой у уха и понимала, что не получу от нее ответов. Никогда. Она просто отмахнется. Или разозлится на меня за то, что я лезу в ее личные дела.
Но я не могу просто сидеть здесь и ждать ее возвращения. Не могу жить дальше два-три дня, зная, что у моей матери в тайнике лежат документы на десятки чужих детей.
Поэтому… Я собрала рюкзак, сунула туда к бутылке с водой бутерброд с колбасой, который сделала на скорую руку, фонарик, который нашла в кладовке. Переоделась в джинсы и темную футболку, чтобы быть менее заметной в сумерках.
Посмотрела на часы на стене — половина шестого вечера. Электричка до ближайшей к даче станции шла часа полтора, потом надо было идти пешком километра четыре по грунтовке через глухой лес.
Я успею.
Не давая себе времени передумать, я вышла из квартиры, заперла дверь и побежала вниз по лестнице на улицу.
* * *
Дача мамы стояла на пригорке, окруженная густой растительностью. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оранжевые полосы, отбрасывая длинные тени от деревьев. Я подходила к дому со стороны леса, пробираясь между соснами по хвойной подстилке, стараясь не наступать на ветки, чтобы те не хрустели под ногами.
У дома стояли две машины. Одна — серебристая «Лада-десятка», мамина, я узнала ее сразу. Вторая — темная «Волга» с питерскими номерами, но чужая.
Значит, мама здесь. И кто-то еще с ней.
Я спряталась за стволом толстой сосны, прислушиваясь. Из дома доносились голоса, приглушенные, но различимые в вечерней тишине. Мужской голос и мамин. Мне нужно подобраться ближе, чтобы услышать, о чем речь.
Я обошла дом с другой стороны, пригнувшись и двигаясь вдоль забора, который когда-то был покрашен в зеленый цвет, но краска облупилась. Остановилась возле старого сарая с покосившейся крышей, спряталась за углом и замерла, прислушиваясь.
Голоса стали отчетливее, я различала слова.
— … всем вколол снотворное? — спрашивала мама своим обычным деловым тоном, как будто обсуждала поставку цветов для магазинов.
— Да, Элоиза Николаевна, всем вколол, кроме одной, — отвечал более грубый мужской голос с хрипотцой курильщика. — Ей по возрасту нельзя такую дозу, вот она и ноет весь день.
— Ладно, — мама выдохнула, словно курила. Но это странно, мама же… не курит. — Стены тут толстые, дом на отшибе, никто не услышит, даже если она будет орать. Значит так. Первый рейс завтра утром в десять ровно. Везешь девчонку триста пятьдесят семь в Пулково, рейс в Шанхай. Новые родители будут встречать в Шанхае с нашим человеком на месте. Новые свидетельства об усыновлении тебе уже передали через нашего в опеке, документы в порядке?
— Да, все проверил, вчера получил.
— Откат в аэропорту завез?
— Еще позавчера завез, все схвачено.
— Отлично. Молодец, — мама зевнула. — Я сейчас поеду в мэрию, встречусь с Игорем, передам документы на следующую партию. Если будут какие-то проблемы — пиши мне на рабочий номер, не звони. Откат для пограничников Шанхайских в тумбе у входа, не забудь взять с собой новый паспорт в аэропорт.
— Понял, Элоиза Дмитриевна. А вторая мелкая когда уже?
— Вторую отправишь послезавтра, документы придут завтра вечером.
Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать.
Боже мой…
Мама продавала детей! Покупала их за деньги, как когда-то купила меня у Афанасьевых. Оформляла через подкупленных людей документы об усыновлении. Давала взятки чиновникам и пограничникам. Отправляла детей за границу, в Китай, может быть еще куда-то, людям, которые платили большие деньги за усыновленных детей.
Это невозможно… Это не может быть правдой. Моя мать не может быть торговцем детьми!
Но голоса продолжали звучать, потом мама вышла из дома, и я увидела ее силуэт в свете заходящего солнца. Она была в своем обычном деловом костюме, с сумкой на плече, выглядела как респектабельная женщина, направляющаяся на очередную встречу. Села в свою серебристую «Ладу», завела мотор и уехала по грунтовке в сторону шоссе, оставив облако пыли за машиной.
Мужик остался. Я видела, как он прошел к «Волге», открыл багажник и начал там рыться.
Руки тряслись, а ноги подкашивались. Надо уходить отсюда. Бежать в милицию, рассказывать все, что узнала, что услышала. Но… как же… Что мне делать, ведь это моя… мама!
Ноги не слушались. Я стояла за углом сарая и смотрела на дом, где за толстыми стенами, по словам мамы и этого мужика, находились дети. Дети, которых собираются продать.
Сколько их там? Пять? Десять? Двадцать?
Я должна убедиться. Должна зайти внутрь и увидеть своими глазами, что там происходит. Иначе не поверю.
Иначе буду думать, что это все мне привиделось, что я неправильно поняла разговор, что мама занимается чем-то обычным, а я из-за потрясения от новости об усыновлении придумала себе какой-то бред про торговлю детьми.
Я буду сомневаться всю жизнь!
Мужик захлопнул багажник «Волги» и пошел в сарай, громко топая по деревянному крыльцу. Дверь хлопнула за ним.
Я подождала минуту, потом еще одну, считая про себя секунды и собираясь с духом.
Дом был большой, двухэтажный, с несколькими входами. Я видела, что с обратной стороны, со стороны леса, есть запасная дверь. Обошла дом по широкой дуге через деревья, выглядывая из-за деревьев, проверяя, не видно ли мужика в окнах. Нашла ту дверь. Попробовала ручку. Не заперта. Повезло, получается.
Толкнула дверь и она открылась с легким скрипом, до одури пугая этим звуком. Я проскользнула внутрь и осторожно прикрыла дверь за собой, не защелкивая до конца. Коридор был длинный, с деревянным полом и голыми стенами. Тускло горела одна лампочка под потолком.
Где-то на улице слышался голос мужика, он разговаривал с кем-то по мобильному телефону. Я выдохнула и пошла по коридору вперед, туда, где в конце виднелась приоткрытая дверь, из-под которой пробивался свет.
Подкралась на цыпочках, стараясь не наступать на скрипучие половицы. Прислушалась. Из комнаты доносилось тихое сопение. Я заглянула в приоткрытую дверь и обмерла, зажав рот ладонью.
На кроватях, расставленных вдоль стен комнаты, спали дети. Много детей. Я быстро пересчитала — восемь фигурок, укрытых одеялами и пледами. Мальчики и девочки разного возраста, от года примерно до четырех лет. Все спали глубоким сном.
И на дальней кровати у окна, освещенной тусклым светом настольной лампы, сидела маленькая девочка. Совсем крошка, года полтора или максимум два. Она не спала. Сидела, обхватив себя ручками, уткнувшись лицом в колени, и тихонько хныкала, всхлипывала, покачиваясь из стороны в сторону.
Я шагнула в комнату, не думая о последствиях, не думая о том, что меня могут заметить. Подошла ближе к кровати с девочкой и присела на корточки перед ней.
— Ты кто, малышка? — прошептала я дрожащим голосом.
Девочка подняла на меня заплаканное личико. Огромные карие глаза, красные от слез. Губы ее дрожали. По щекам текли слезы. Волосы торчали в разные стороны.
Она смотрела на меня с такой надеждой, словно я была ее последним шансом на спасение.
— Ася, — пробормотала она, едва выговаривая слова. — Очу к маме. Маму очу.
Рыжая маленькая девочка. Несчастная.
Я протянула руку и погладила ее по головке, по мягким волосам, пытаясь хоть как-то успокоить.
— Тише, малышка, — сглотнув, прошептала я сквозь слезы, которые внезапно полились из моих глаз ручьем. — Все будет хорошо.
— Маму, — всхлипнула она снова, прижимаясь щекой к моей ладони.
Я встала на дрожащих ногах и отошла от кровати. Стояла посреди этой комнаты, полной спящих детей, которых завтра и послезавтра увезут в аэропорт и отправят к незнакомым людям, которые заплатили за них огромные деньги.
Что мне делать?
ЧТО МНЕ ДЕЛАТЬ⁈
Мне семнадцать! Я не хочу этого видеть! Я не хочу знать этого!
НЕ ХОЧУ!
Идти в милицию сейчас? Кому я могу довериться? Кто поверит мне, девчонке, которая обвиняет свою мать в торговле детьми?
Как… как я могу обвинить свою мать?
Нет. Нет. Это не для меня. Я не могу ничего сделать!
Я… я не взрослая. Я совсем не взрослая!
Развернулась и вышла из комнаты, прикрывая дверь, не оборачиваясь на рыжую девочку. Прошла по коридору к выходу, но остановилась у окна, выходящего во двор, услышав голос мужика.
Он стоял возле «Волги» и разговаривал по мобильному телефону, старая Нокиа с антенной, которую он прижимал к уху.
— … что говоришь? На девку нашлись покупатели? — он слушал ответ, кивал. — На которую? На ту, что самая мелкая, рыжая?…Ага, понял. Когда отправлять ее? К вечеру завтра?…А бланк усыновления на нее когда придет?…Ага, ага, понял. Завтра утром буду ждать документы.
… он говорил про Асю? Про ту девочку с рыжими волосами и карими глазами? На нее нашлись покупатели… Ее тоже продадут.
Я зажала уши руками, оседая на корточки у стены.
Что делать? ЧТО ДЕЛАТЬ⁈
Я не могу спасти всех этих детей! Их восемь! Я одна. Мне семнадцать лет, у меня нет ни денег, ни связей, ни силы, ни возможностей.
Но…
Но.
Но я могу спасти хотя бы одну.
Эту малышку, Асю, которая хочет к маме, которую завтра вечером отправят неизвестно кому за огромные деньги.
Это было безумием, но я… я не могла уйти.
Я вернулась в комнату со спящими детьми, подошла к кровати, где сидела Ася. Наклонилась к ней и прошептала:
— Пойдешь со мной?
Девочка посмотрела на меня огромными испуганными глазами.
— К маме? — спросила она шепотом, полным надежды.
— Да, — почти не соврала я, потому что я передам девочку полиции, а они найдут ее маму. — К маме. Только тихо идем, хорошо?
Она кивнула.
Я подхватила ее на руки, и она обвила меня ручками за шею, прижимаясь. Такая доверчивая. Вынесла ее из комнаты, прошла по коридору к дальнему выходу на цыпочках, прислушиваясь к звукам. Мужик все еще разговаривал по телефону. Я выскользнула наружу с девочкой на руках, прикрыла дверь за собой.
Солнце уже село за горизонт, сумерки быстро сгущались между деревьями. Я побежала через лес, прижимая Асю к груди, спотыкаясь о корни и ветки, прикрывая личико малышки руками.
Бежала, пока не вышла на грунтовку, ведущую к шоссе. Там остановила попутку, старенький грузовичок «ГАЗель», водитель которого согласился подвезти нас до станции. Не стал задавать вопросов, почему девушка с маленьким ребенком бежит по лесу в сумерках.
Мы доехали до Питера уже поздним вечером, стемнело. Я вышла на станции метро «Балтийская» с Асей на руках, завернутой в мою толстовку из рюкзака. Доехала до «Невского проспекта». Кое-как дошла до квартиры, руки уже отнимались, когда я поднялась на четвертый этаж. Открыла дверь и вошла внутрь. Положила Асю на диван в гостиной, укрыла пледом.
Пошла на кухню, открыла холодильник, нашла там творог, йогурт, яблоко, хлеб. Принесла девочке, и она жадно поела, хватая еду руками, не отрываясь, словно не ела уже несколько дней.
Такая тихая…
Потом она уснула прямо с кусочком хлеба в руке, свернувшись калачиком на диване. Я стояла над ней и смотрела на спящее личико, такое мирное сейчас.
Что я наделала?
Я украла ребенка из дома, где его держали для продажи. Похитила! Если мама узнает… когда она узнает… а она узнает, обязательно узнает, потому что завтра этот мужик обнаружит пропажу и доложит ей… Если уже не обнаружил!
Что она сделает со мной?
И главное — что мне делать дальше?
Надо… идти в милицию. Отдать девочку и рассказать все, что знаю, пусть они и разбираются. Я подняла трубку телефона на кухне, набрала номер дежурной части районного отделения милиции, который нашла в записной книжке на полке.
— Дежурная часть Центрального района, слушаю, — скучающе ответил мужской голос.
— Я… — голос сорвался, я откашлялась. — Мне нужна помощь. Я хочу заявить о… о пропавшем ребенке.
— Ваш ребенок пропал?
— Нет, я… — протяжно выдохнула, губы тряслись. — Я… нашла девочку. Она потерялась, совсем одна была, я подобрала, и теперь…
— Приезжайте в отделение, оформим заявление о найденном ребенке, — перебил меня мужчина, что-то жуя. — Адрес отделения знаете?
— Да, знаю. Я… сейчас приеду.
Раздались гудки.
Я повесила трубку и так и осталась стоять, уставившись на телефонный аппарат на стене. Надо собираться. Надо брать вещи и уходить из этой квартиры. Если мама вернется до ареста, то… она поймет, кто это сделал.
Я.
Мне нужно было исчезнуть из ее жизни, пока она не вернулась. Снять комнату где-нибудь в коммуналке на окраине, затеряться в городе, переждать, пока милиция разберется с мамой после моего заявления. А потом… потом уже можно будет решить, что делать дальше. Может быть, даже вернуться к учебе, если все уляжется.
Я прошла в свою комнату и достала из-под кровати старый туристический рюкзак, который мама купила мне для походов в девятом классе. Сейчас я набила его запасной одеждой, спортивками, джинсами, футболками, свитером, нижним бельем. Добавила туда еды из холодильника, набрала с крана пару бутылок воды. Теплую куртку, толстовку, ветровку.
Потом пошла в мамин кабинет в последний раз. Открыла тайник и достала папку со своими документами. Документы, которые переворачивали всю мою жизнь с ног на голову, но которые мне теперь были нужны, чтобы доказать милиции, что я не просто девчонка с фантазиями.
И деньги. Пачки купюр. Кровавые деньги, заработанные на продаже детей, на чужом горе и разбитых судьбах. Совесть кричала, что брать их нельзя, что это воровство. Но рассудок говорил другое. Мне нужны были эти деньги, чтобы выжить, чтобы снять жилье, чтобы продержаться, пока не найду работу.
Я сунула эти деньги и документы в рюкзак, потом залезла еще в копилку в зале, где были накоплены на море рубли, запихнула в сумку, застегнула молнию и закрыла кабинет. Прошла мимо маминой спальни и остановилась у двери. Рука сама потянулась к ручке.
Комната была идеально убрана, как всегда. Кровать заправлена, углы одеяла подвернуты под матрас. На тумбочке стояла фотография в рамке — мы с мамой, мне семь лет, она держит меня за руку в Летнем саду. Я помнила тот день смутно, помнила мороженое, которое мама купила мне, помнила, как она смеялась, когда я испачкалась шоколадом.
Когда это все пошло не так? Когда она превратилась в человека, который покупает и продает детей?
Или она всегда была такой, а я просто не знала?
Я прошла к шкафу и открыла дверцу. Там висели мамины платья, костюмы, блузки. На крючке болтался синий махровый халат, который мама надевала по утрам, когда спокойно пила кофе на кухне. Я сняла его с крючка, прижала к лицу и вдохнула запах маминого парфюма.
И заплакала.
Заплакала так, как не плакала еще ни разу. Рыдала в этот халат, кусая кулак, чтобы не кричать во весь дом. Потому что это была моя мама! Женщина, которая растила меня. Женщина, которая учила меня завязывать шнурки, помогала делать уроки, водила в музеи по выходным, когда я была маленькой. Которая мечтала, что я стану врачом, составила для меня план поступления на медфак, гордилась моими пятерками.
Но эта же женщина торговала детьми. Сколько их прошло через ее руки? Десятки? Сотни? Что с ними стало? Попали ли они в хорошие семьи или…?
Я не знала, кого любить и кого ненавидеть. Маму-преступницу или маму, которая заботилась обо мне. Это были два разных человека, живущих в одном теле, и я не могла разделить их, не могла выбрать одну сторону и отбросить другую.
Мне было семнадцать. Всего семнадцать. Через месяц — вступительные экзамены на медфак. Вся моя жизнь была расписана вперед, и я следовала этому плану беспрекословно, потому что верила, что мама знает лучше.
А теперь не было ни плана, ни мамы, ни будущего, которое я себе представляла. Была только я, рюкзак с ворованными деньгами и чужой ребенок.
Я вытерла лицо, повесила халат обратно и вышла из спальни, закрывая дверь. Вернулась в гостиную, где на диване спала Ася, свернувшись калачиком. Я плотнее завернула ее в плед и подхватила на руки. Девочка сонно уткнулась носом мне в плечо и снова провалилась в сон.
Я взяла рюкзак, вышла из квартиры и заперла дверь на ключ в последний раз, оставив его в почтовом ящике. Спустилась по лестнице и вышла на ночную улицу.
Отделение милиции находилось в десяти минутах ходьбы от нашего дома. Я дошла до него быстро, толкнула тяжелую дверь и вошла внутрь. За стойкой сидел мужчина с пышными усами, заполняя какие-то бумаги.
— Это вы что ли звонили насчет найденного ребенка? — спросил он, не отрывая ручки от бумаги.
— Да. Я нашла девочку, она…
— Паспорт, — протянул он руку, по-прежнему не смотря на меня.
Я переложила Асю на одну руку, второй достала паспорт из кармана и положила на стойку. Он взял документ, полистал, сверил фотографию с моим лицом.
— Кострова Светлана, — прочитал он вслух. — Понятно. Садитесь вон там, на скамейку, подождите. — Он кивнул в сторону деревянной лавки у стены. — Сейчас оформлю протокол, потом вызовем социальную службу, они заберут ребенка.
Я забрала паспорт, прошла к скамейке и опустилась на нее, усаживая Асю рядом. Малышка проснулась, открыла глазки и испуганно посмотрела на меня, оглядываясь по сторонам.
— Не бойся, — прошептала я ей, обнимая. — Все хорошо. Мы в безопасности. Скоро тебе найдут маму.
— Ма-ам, — пробормотала Ася, прижимаясь ко мне. — Тьашно.
— Не бойся, — я погладила ее по голове. — Я с тобой.
Она кивнула и снова уткнулась мне в бок, обхватив меня ручками. Мне хотелось плакать от того, что я не смогла спасти всех детей из того дома, что там остались другие, которых скоро отправят неизвестно куда.
Но хотя бы эту одну я вытащила. Хотя бы одну. А остальных спасет милиция.
Прошло минут десять. Дежурный продолжал заполнять бумаги, скрипя ручкой по толстой тетради. Я сидела на скамейке, укачивая Асю, которая вновь начала засыпать, и думала о том, что будет дальше.
Милиция проверит мой рассказ, поедут на дачу, найдут там доказательства. Арестуют маму. Начнется следствие. Меня вызовут как свидетеля, я буду давать показания. Может быть, меня даже посадят за кражу денег и похищение ребенка, несмотря на благие намерения.
Единственное, что душило меня… Это то, имею ли я право заявлять на собственную маму? Может быть, это неправильно? Но…
Я встала со скамейки, желая размять затекшие ноги и подошла к окну, как раз вовремя, чтобы увидеть…
Как серебристая «Лада-десятка» подъехала к зданию отделения милиции и припарковалась у самого входа. Мамина машина, я узнала ее сразу, царапина на заднем бампере, наклейка с цветком на стекле.
Из машины вышла мама. Она огляделась по сторонам, поправила волосы, собранные в ракушку, и направилась ко входу в отделение.
А навстречу ей из дверей вышел дежурный, тот самый мужик с усами, который только что оформлял мое заявление. Они встретились у крыльца. Окно было приоткрыто на проветривание, старая форточка, и сквозь щель до меня донеслись их голоса, сначала приглушенные, потом все более отчетливее, когда они приблизились к двери.
— … да, она здесь, Элоиза Дмитриевна, — пробубнил дежурный. — Только что пришла с какой-то девчонкой, сказала что нашла ту.
Я прижалась к стене рядом с окном, стараясь не дышать, и слушала. Как она так быстро узнала, где я⁈
— Прекрасно, Иван Петрович, — устало вздохнула мама. — Это вам за беспокойство. — Шуршание бумаги, конверт, переходящий из рук в руки. — И сделайте мне одолжение. Девочку мелкую приведите ко мне в машину, только без лишнего шума. А дочь мою… — голос стал раздраженнее. — Заприте в изоляторе. Скажите, что она буйная, неадекватная. Завтра утром за ней приедут врачи из психиатрической больницы.
Меня словно окатили ледяной водой.
Психиатрическая больница⁈ Она хочет упрятать меня в психушку⁈ Запереть там, где я не смогу никому рассказать правду, где мне никто не поверит, потому что я буду просто сумасшедшей девочкой.
— Без проблем, Элоиза Дмитриевна, — дежурный хмыкнул. — Все сделаем как надо. Кстати, — он понизил голос, тони стал заискивающим, — как там поживает Генерал?
Генерал? Кто такой Генерал?
— О, Виктор Андреевич чудесно себя чувствует, — мама неожиданно кокетливо рассмеялась. — Сейчас он на охоте в заповеднике, вернется через неделю. Непременно передам ему ваш привет, Иван Петрович.
— Буду признателен, — дежурный откашлялся. — Ну что ж, пойдемте, я сейчас все организую.
Они пошли ко входу в отделение.
Генерал… Человек, которого даже милиционеры боялись или уважали настолько, что заискивали перед мамой только из-за упоминания его имени. Покровитель мамы, о существовании которого я понятия не имела. Сколько еще тайн у нее было? Сколько еще влиятельных людей стояло за ее спиной, защищая ее преступный бизнес?
И главное — смогу ли я вообще выжить, если попытаюсь вернуться домой или остаться в Питере?
Ответ был очевиден. Нет. Не смогу.
Мама найдет меня. Генерал найдет меня. Милиция найдет меня. Надо бежать. Прямо сейчас.
Я развернулась и рванула обратно к скамейке, где была Ася. Схватила ее на руки, закутала в плед, перекинула рюкзак через плечо. Оглянулась — дежурный и мама входили в дверь части, до меня оставалось секунд десять.
Ринулась в коридор в глубине здания с дверями кабинетов. Может быть, там найдется выход. Я побежала туда, прижимая Асю к груди. Малышка испуганно всхлипнула, но я зашептала ей на ухо:
— Тихо, мы играем в прятки. Надо молчать, хорошо?
— Эй! Стой! — крикнул сзади дежурный, но я не оборачивалась.
Бежала по коридору, толкая двери. Закрыто. Закрыто. Закрыто. В конце коридора дверь с табличкой «Запасной выход».
Я рванула ручку. Заперто.
Господи, нет!
Обернулась через плечо. В самом конце коридора появилась мама вместе с дежурным. Она шла быстро, лицо ее было каменным, как маска англас смерти.
— Светлана, остановись! — крикнула она, и от этого крика у меня мурашки пробежали по спине. — Ты только усугубляешь всё! Врачи уже едут, они помогут тебе! Не заставляй меня применять силу!
Боже…
Оглянулась, рядом было окно. Небольшое, со старой рамой. Я дернула раму её, заклинило. Ударила по раме ладонью изо всех сил, игнорируя боль в запястье. Ничего. Я поудобнее перехватила Асю, а другой схватилась за ручку и дернула. Не поддалась. Уперлась ногой в стену и дернула еще раз, вкладывая всю силу отчаяния. Рама качнулась, крепления заскрежетали. Еще один рывок — и она распахнулась.
— СТОЯТЬ! — орал дежурный где-то в начале коридора.
Я схватила Асю, протиснулась в окно, выставив вперед ноги. Спрыгнула во двор, где стояли мусорные баки и валялись ящики. Приземлилась я неудачно, подвернула лодыжку, острая боль пронзила ногу, но адреналин заглушил ее почти мгновенно.
Побежала через двор, прихрамывая, прижимая Асю к груди. Вылетела на улицу через арку между домами и понеслась прочь от отделения. За спиной раздался гневвный мамин крик:
— СВЕТЛАНА! Остановись! Если ты не вернешься, я найду тебя и убью! СЛЫШИШЬ⁈ Я найду тебя, где бы ты ни пряталась! Ты мертва для меня! МЕРТВА!
Я бежала, не оборачиваясь. Бежала мимо спящих домов, мимо пустынных улиц, мимо закрытых магазинов. Вылетела на тротуар и понеслась прочь от отделения милиции в сторону темных дворов между домами. Бежала, не оглядываясь, прижимая к себе Асю, которая хныкала.
— Все хорошо, солнышко, — задыхаясь, шептала я ей.
— Мама… — всхлипнула девочка.
— Да, все будет хорошо.
Но это была ложь. Ничего не было хорошо. Все было ужасно, катастрофично безнадежно.
Назад дороги не было.
И я знала маму достаточно хорошо, чтобы понимать — она не бросает слов на ветер. Если Элоиза Кострова сказала, что убьет меня, то она убьет. Найдет через своих людей, через подкупленных милиционеров, через связи. Найдет и уничтожит, потому что я стала угрозой для ее бизнеса, для всего, что она построила.
Я бежала и сворачивала в переулки, петляя между домами, пока не оказалась в каком-то маленьком сквере с детской площадкой, качелями и песочницей. Так и рухнула на лавку, прижимая Асю к груди, и сидела, тяжело дыша, прислушиваясь к звукам в ночи.
Никто не бежал за мной.
Ася плакала в моих руках. Я укачивала ее, гладила по спинке.
— Прости меня, — шептала я сквозь собственные слезы, которые наконец прорвались. — Прости, что все так получилось.
— Не ухои, — пробормотала она сквозь слезы. — Не ухои.
— Не уйду, — сжала трясущиеся губы.
Мы сидели на той лавке в ночном сквере, обнявшись, две потерянные души, у которых больше никого не было. Над нами светили звезды, где-то вдали проезжали машины, город жил своей жизнью, не зная и не заботясь о том, что в этом маленьком сквере девочка семнадцати лет прощалась со своим прошлым и принимала решение, которое определит всю ее дальнейшую жизнь.
Я не вернусь домой. Не вернусь к маме.
Ветер качал ветки деревьев, где-то вдалеке залаяла собака.
И когда рассвет начал окрашивать небо в розовый, я встала с лавки, подхватила Асю на руки и пошла к междугороднему шоссе. Словить попутку и уехать. Начать новую жизнь с чистого листа.