Глава 34

Три месяца спустя…

Петербург встречал снегом.

На уставший от новогодних праздников город опускался вечер рабочего дня. Ветер носил по улицам оборванную мишуру. На тротуарах пестрели россыпи конфетти. Во дворах ещё стояли покосившиеся ёлки.

Они ехали по улицам не как победители. Исхудавшие, измученные, покрытые бронзовым загаром и рыжей пылью дагестанских каменоломен, они возвращались домой.

Машина Лиса ехала в арьергарде, замыкая колонну из нескольких автобусов, что везли людей к жёнам и детям, к семьям и матерям, а пока в организованный волонтёрами лагерь. Впервые за много лет с махачкалинских строек, заводов и каменоломен вывезли не двух-трёх человек силами добровольцев, а всех, кого смогли, силами правоохранительных органов. Всех, кто не пожелал остаться.

Под звук молотивших по стеклу дворников Лис вспоминал разговор перед отъездом.

В кабинете Лето они обсуждали предстоящую поездку в Дагестан.

Алесей, лидер волонтёрской организации, по сути, единственной в России, что боролась с современным рабством: трудовым, сексуальным, «нищенским» без пафоса и излишнего драматизма рассказывал страшные вещи, с которыми сталкивался каждый день.

Сыпал цифрами, что были ему известны не понаслышке:

— Примерно сорок процентов невольников в России эксплуатирует нищенская мафия, столько же приходится на нелегальные заводы и фабрики и около двадцати процентов — на сексуальную индустрию в стране и за её пределами.

Не то, чтобы для бойца спецподразделения внешней разведки, полковника юстиции или оперуполномоченного МВД его слова стали откровением, но с первой встречи Лето был вынужден предупредить:

— Мы хоть и собрались у меня в кабинете, — сказал полковник Жаркий, — но хочу подчеркнуть, что это частное расследование, официально Следственный комитет не будет принимать в нём участие.

Он тяжело вздохнул. Наверное, только Лис знал, как много стоит за этими словами для Стаса: долгие споры с начальством, сотни выкуренных сигарет, разочарование, сердечные капли. Сдался ли он, тогда трудно было сказать: полковник привык выполнять реально поставленные задачи, а не бороться с ветряками, а у Лиса как минимум был клиент — хозяйка ателье, что искала близкого человека, поэтому Лето ответил коротко: «Работаем». И они работали.

— Прекрасно понимаю позицию Следственного комитета, — усмехнулся Алексей. Молодой мужик в строгом костюме с волевым лицом вождя и прямым бесстрашным взглядом викинга вёл свою одинокую борьбу не первый год. — Работорговля — сложно наказуемая сфера. Правоохранительные органы порой оказывают нам помощь в поиске, но неохотно идут на контакт. У полиции нет плана на такие преступления, у законов нет комментариев к соответствующим статьям. Никто не хочет с этим связываться. А менять законы, значит, официально признать, что рабство существует — этого нельзя допустить никак.

Кроме его непростых отношений с властями, от Алексея они узнали, что половина просящих милостыню на улицах — рабы. А центр сексуального «паломничества» в России — Северная Осетия.

— Осетия — спокойный регион, — пояснял Алексей, — но у соседей в Ингушетии, Чечне и Кабардино-Балкарии не принято содержать бордели, поэтому в Осетию приезжают гости со всего Кавказа. Там мало россиянок, наших девчонок сейчас отправляют больше в Турцию, Грецию, Египет и Северный Кипр. В Россию же ввозят девушек с Украины и Африки. Хотя раньше было наоборот: наши сами ехали в Африку — бывшие французские колонии уже лет тридцать назад были популярны, как Северная Осетия, особенно северные, прибрежные, — назвал он Алжир, город и страну, где вырос Лис.

— Алжир? — удивился Петров вслух.

— В том числе. С тех пор как на смену традиционному мусульманскому рабскому рынку пришла проституция французского образца, — кивнул Алексей. — Впрочем, гаремы с белокожими наложницами в Африке популярны и сейчас. Но там другая схема. В отличие от Турции и Кипра алжирцы «приглашали» девушек замуж, а не на работу…

Лис замер. Замуж?Но их перебил Лето:

— Я, конечно, понимаю, мужики, что тема проституток животрепещущая, но давайте всё же вернёмся к Дагестану.

— Абаманат, Станислав Михалыч, ну что ты обламываешь, — скривился Петров.

Опер сидел, развалившись на стуле, и грыз заусенцы, вечно ободранные до крови.

Три дня Лис к нему присматривался, пытаясь понять, чего хочется больше: врезать ему или обнять.

Он несколько раз пересмотрел запись их разговора с Лето на кладбище…

— Стас, ну, абанамат, — обиженно гундосил Петров, — я не понимаю, что ли: вы с рыжим вместе бабки мутите. Ну, возьмите меня к себе в команду, я пригожусь.

— Куда тебя взять? Ты, сука, мне только что внутренним расследованием угрожал.

— Ну это я так, несерьёзно ж, — откусил Петров заусенец, сплюнул, посмотрел на разодранный палец. — Сил нет уже, Стас, на эту зарплату жить. Жена сбежала и дочку забрала. Мамка болеет, а работу бросить не может, а то и лекарства не на что будет купить. Сука, мне тридцать пять лет, а я словно и не жил, мне эта нищета уже знаешь где, — провёл он ребром ладони по шее.

— Ты денег что ли захотел, Андрюха?

— Нет, блин, орден за заслуги перед отечеством, посмертно, — хмыкнул он…

Лис так и не понял, как к нему относиться.

Выглядел он как деревенский увалень: здоровый, мешковатый, безобидный. Но однажды Лис видел, как Петров отметелил урода, что чуть не изнасиловал семилетнюю девочку: спугнули, не успел. Опера еле оттащили. Чудом не уволили, хотя тот уже сам готов был уйти. Но оперативных сотрудников всегда не хватает, а Петров был хорошим. Не отпустили.

А ещё Лис видел, как тёрлась вокруг Петрова мамаша пацана, что решил поиграть в «заложника». Прямо облизывалась, глядя на его ширинку. Петров подвозил её до работы. По дороге они останавливались в небольшом тупичке у глухой стены, известно зачем. Похвальная прыть для увальня, явно не обделённого природой, думал Лис, глядя, как раскачивается машина.

Три дня Лис за ним следил. И задал свой вопрос: не Петров ли с мамашей стоят за похищением пацана, в лоб, едва довольная раскрасневшаяся женщина, одёрнув юбку, скрылась за углом.

— Да не мать она ему, мачеха, — мученически скривился Петров, выйдя из машины. — Муж жадный. На сына ему ничего не жалко, а жене денег особо не даёт. Пацан её тоже ни в грош не ставит. Вот и решила обоих проучить.

— Это как же? — усмехнулся Лис.

— Ну я его дружков в оборот взял, нашёл за ними грешки, прижал, они парня и уговорили. А Тамара думала, деньги я заберу. Поделим. Что муж Лето лично позвонит, никто не ожидал. Это потом она хоть жучок в сумку успела сунуть.

Тогда Лис понял, что той краплёной колодой каждый вёл свою игру, но все тузы на руках были у них с Лето.

— А где ты вообще с ней познакомился?

— Да у них на работе кабинет как-то взломали, сейф обнесли, нас и вызвали. Так и познакомились, — смутился Петров. Глубоко, видать, сразу познакомились.

— На вот, герой-любовник, аванс, — хмыкнул Лис и вручил ему туго перетянутые резинкой купюры. — Матери оставь. За отпуск без содержания в ментовке тебе никто не заплатит, а тебя, может, месяца два не будет. Ну а это лично от меня, — душевно врезал он ему по морде и второй раз, чтобы закрепить результат.

Петров постоял, приходя в себя, тряхнул головой.

— Я не подведу, Лис. Клянусь, — сплюнул кровь. — Я, правда, не со зла Стасу грозил. От отчаяния.

— Отчаяние плохой советчик, Андрюха, — кивнул Лис. — А ты мне спину прикрывать будешь. Я должен быть в тебе уверен.

Про спину он, конечно, преувеличил. Спиной с некоторых пор Лис редко к кому поворачивался, да и в команде не работал. Но поживём — увидим, решил он тогда.

Парня в горы тяни, рискни… не бросай одного его… Пусть он в связке одной с тобой… там поймёшь, кто такой… — постукивая пальцами по столу, мычал он себе под нос, пока Алексей рассказывал про Дагестан.

— Эти Дагестанские кирпичные заводы даже из космоса видно. На спутниковых снимках торчат рыжими пятнами в Махачкале, Каспийске, пригородах. Там же глину копают, а газ для обжига берут прямо из трубы. Крупные, грубо слепленные кустарные кирпичи у них основной стройматериал повсюду. Стоит копейки. Если ворованный газ и рабский труд вычесть, прибыль такого завода окажется под вопросом, поэтому они в нём так заинтересованы. Три тысячи платят на каждую душу вербовщику, плюс доставка и водителям, что присматривают за живым товаром по пути, в итоге обходятся хозяину в пятнадцать-двадцать тысяч. Их раб отрабатывает за неделю-две. Уже в пути у него отбирают всё: паспорт, вещи, телефон. А по прибытии на место схема отработанная: спаивают, бьют, запугивают. Ни на охрану, ни на заборы хозяева не тратятся. Там и захочешь — не убежишь. Некуда. И не заявишь — милиция, власти — всё прикормлено, куплено. Освободить раба можно только через «своих». Никаких облав, полиции и громких арестов рабовладельцев. Тихо заходят люди с автоматами и выводят кого надо — им никто не оказывает сопротивления. Только конкретного человека, редко двух-трёх. На самом деле это легче, чем кажется, препятствий никто не чинит, но всех отпустить нельзя. Да не все и хотят. Не удивляйтесь. Есть там и дезертиры обеих чеченских войн — амнистию им никто не объявлял, вот и трудятся за кров и еду. Есть бывшие зэки, им просто идти больше некуда. Ну а вашего главное, найти. А там мы уже подскажем, кому заплатить, с кем договориться.

— Наших, — поправил Лис с тяжёлым вздохом. Он очень надеялся, что они на верном пути, и ехать надо именно в Дагестан, а не на ферму под Волгоградом, про которую говорил Вадик или какое другое богом забытое место. Да и есть ещё кого искать.

Лето усмехнулся, проводив глазами Петрова, когда в кабинете они остались одни.

— Абанамат, блин! Это ты его? — спросил он про подбитый глаз опера.

— Угу, для профилактики, — кивнул Лис.

— Откуда это, кстати, абанамат?

— Довлатов, кажется, — задумчиво прикусил губу Лис.

— Ну надо же, Довлатов, — упал в рабочее кресло полковник. — А ты в курсе, что он школу с золотой медалью закончил?

— Кто? — переспросил Лис.

— Петров. Журналистом хотел стать. Но не поступил, пошёл в армию. А после армии там уже какая учёба — работать надо, жить на что-то. Вот и пошёл в ментовку. У тебя всё в порядке? — прищурился Лето.

— Да, а что? — удивился Лис.

— Лицо у тебя, который день странное.

— В смысле? — искоса посмотрел на него Лис.

— В смысле влюбился ты, засранец, что ли? Никогда не видел, чтобы ты так мечтательно улыбался.

— Ну ты наговоришь! — встал Лис.

Он подошёл к окну. И, повернувшись спиной к Лето, улыбнулся.

— Я всё ви-и-жу, — протянул тот. — Ну ладно, хочешь молчать, молчи. Что по Дагестану думаешь?

— Думаю, поеду один, как всегда. За автобусом на своей машине, со всем своим барахлом, — небрежно обозвал он барахлом оборудование не на одну тысячу долларов, которым пользовался. — Там осмотрюсь по обстановке. А Петрова потом, когда ясно будет куда и как, внедрим.

— Точно он нам нужен?

— Ты же про зэков слышал. А мужик, которого Усольцева ищет, восемнадцать лет отсидел, только что откинулся, ему и идти больше некуда. И как жить эту жизнь дальше он не знает. Боюсь, его и освобождать будешь — не пойдёт. Без Петрова никак.

— Ну, как скажешь, — хлопнул по столу ладонями Лето, а когда Лис повернулся, хитро прищурился: — Как зовут-то её хоть?

— Много будешь знать, скоро состаришься, — широко улыбнулся Лис и не ответил.

Чего стоило полковнику Жаркому всё же подключить Следственный комитет и организовать полномасштабную операцию, наверное, только он один и знал. Сколько седых волос ему это стоило.

Петров тоже не подвёл.

Выкрутив громкость магнитолы на полную, дурным голосом он пел какую-то старую песню, звучащую на волне радио «Ретро-FM». Музыкальный слух, увы, не входил в список талантов опера, но Петров оказался куда лучше, чем Лис мог предположить.

Ему досталось. Его били, держали впроголодь. Он больше месяца проработал на кирпичном заводе, похудел, оброс мышцами, но ни разу не пожаловался Лису, что выходил с ним на связь из-за периметра.

А подготовка шла медленно, операция по освобождению затягивалась и дважды была на грани срыва. К тому же сколько бы материала они ни собрали, сколько бы мегабайт видео ни записали, всё было напрасно — СК требовал полную секретность и никаких утечек в прессу. Только при таких условиях был согласен провести операцию и никак иначе.

Дважды хотели плюнуть. Дважды срывающимся голосом Лето хрипел Лису в трубку: «Всё бросаем к хренам, выводим своих и дело с концом.»

И дважды Лис отвечал «нет».

Да, наверное, стране они были не нужны эти пьющие, нищие, больные, измученные люди, которых держали за рабов, как и солдаты, что во все века лишь пушечное мясо, но они тоже были люди, и у них тоже были те, кто их ждёт. Они тоже были «наши».

Пусть это была не война, в память о тех, кого не дождались, Лис не мог поступить иначе.

И они смогли.

Часть освобождённых людей разместили по дороге при мужском монастыре, с которым договорился Алексей, остальных оставили в организованном волонтёрами лагере — временном пункте размещения людей, где были врачи, душ, постели, горячее питание, психологи, юристы.

Иван Иваныч остался там — ему требовалась медицинская помощь: загноилась рана на ноге. Жаль, что инструменты его спасти не удалось, но Лис обещал купить ему новые.

Господина Юрьева, ради которого всё это и начали, у въезда в город забрала лично Марина Викторовна Усольцева. О чём бы ни подумал Лис, размышляя, что значило «близкий человек» для успевшей развестись за те восемнадцать лет, что Павел сидел, женщине, реальность оказалась удивительнее. Друг. Ни любовник, ни возлюбленный, ни тайная страсть. Просто друг, любивший другую женщину, ради которой и пошёл на преступление. И так бывает.

Третьим же в машине Лиса ехал человек, которого Лис искал дольше всех. Как козёл, прыгал по склонам вслед за квадрокоптером — мужик подрядился пастухом и ушёл с отарой в горы. Но всё же Лис его нашёл и взялся доставить лично.

— Да мне ж некуда идти, Динар, — на некогда круглом лице мужчины от прежних черт остались разве что повисшие усы.

— Есть, — уверенно ответил Лис, останавливая машину у Витебского вокзала и слегка волнуясь: что, если никто его там уже не ждёт, мало ли чего могло случиться за столько месяцев.

— О, слышишь? — встрепенулся Петров.

Лис прислушался. Даже внутри машины было слышно, как громогласный голос диктора призывал гостей и жителей города быть бдительными и не принимать приглашения о работе от сомнительных лиц и зачитывал телефоны, по которым можно сообщать о подозрительных случаях.

— Лёха сказал, их волонтёрский корпус таки пробил эту инициативу, теперь на всех вокзалах вещают, — довольно сверкнул Петров дыркой от выбитого зуба. — Всех вербовщиков, говорит, в Питере распугали, теперь им тут нерыбное место.

Лис рассеянно кивнул, всматриваясь сквозь снег.

Сердце дрогнуло. Нет, она не сдалась — женщина у памятника героям Первой мировой войны так и протягивала мятое фото: «Вы не видели этого мужчину?»

— Странная вещь женское сердце, — выпрыгнул Лис из машины и открыл пассажиру дверь. — Где, как, на чём держится в нём надежда и способность ждать, но ведь держится, — ответил он на удивлённый взгляд Петрова, а, может, себе. — За тех, кто дождался, — взмахнул сигаретой. — Надо за это закурить.

Кивнул, показывая мужчине, куда идти, чиркнул зажигалкой. Коротко затянулся.

Мужчина вышел, неловко потоптался, не зная, что ему делать дальше. Вещей у него с собой не было. Зачем его здесь высадили, он не понимал.

— Мы ещё тут немного постоим на всякий случай, а тебе туда, — показал Лис.

Тот сделал несколько неуверенных шагов и… замер.

Лис не услышал имя, что он беззвучно прошептал, но это было имя женщины, что дождалась.

Она осеклась на полуслове, выронила из рук фотографию и едва удержалась на ногах. Только благодаря тому, что мужчина побежал и её подхватил.

— Господи, ты жив, жив, — ощупывала она его лицо, спутанные волосы, затем крепко обняла и… увидела Лиса.

Он улыбнулся, махнул ей рукой, выкинул окурок и сел в машину.

— Тебя куда? — повернулся он к Петрову. — К матери или к жене?

— К матери, — тяжело вздохнул опер. — Чем займёмся теперь?

— Не знаю, как ты, я хочу поговорить с Алексеем насчёт тех женщин в Алжире, про которых он рассказывал.

— Что-то личное?

— Ну, можно сказать, и так, — кивнул Лис. Всю жизнь он думал, что мать его бросила, вышла замуж за алжирца, оставив девятилетнего Динара с отцом. Но теперь сомневался: а может, всё было не так просто?

— Возьмёшь меня в свою команду? — спросил Петров.

— Посмотрим, Андрей. Тебе бы отдохнуть, подлечиться, в себя прийти, — показал Лис на его замотанную руку с воспалёнными распухшими пальцами и молча протянул пачку купюр: работу они выполнили, им заплатили.

— Да, ерунда, — отмахнулся Петров, засовывая деньги в карман куда равнодушнее, чем он и сам думал. Лис знал это чувство, когда деньги — это, конечно, хорошо, но в удовлетворении от хорошо сделанной работы, в чувстве достоинства, которое испытываешь, когда смог, выдюжил, вытянул на пределе сил, не думая ни о благодарности, ни о вознаграждении, было нечто большее. — А ты куда? — спросил Андрей, уже выйдя из машины возле дома.

— Не знаю, — оценил Лис свои лохмотья, скептически осмотрел чёрные от грязи и загара руки, поскрёб отросшую как у чёрта рыжую бороду и вдруг понял, что ему всё равно, как он выглядит. Всё равно, что почти валится с ног от усталости. — Наверное, туда, где, может быть, и меня ждут, — ответил он.