13

Никогда я не возвращалась в родной город с таким тяжелым сердцем. И никогда я не чувствовала себя настолько одинокой. Меня будто лишили единственной опоры. Я даже не представляла себе, как много папа для меня значил.

В поезде я много думала о нем и о том, что рассказала Зоя. Расстраивалась, конечно. Но все равно для себя решила: пусть папа виноват в чем угодно, я его никогда судить не стану. Без меня найдутся те, кто его осудят. А я должна его поддержать, помочь как-то. Правда, чем ему помочь — пока не знаю.

От вокзала домой я ехала на автобусе. Среди пассажиров узнала одну из женщин — она работала в магазине в нашем районе. Поздоровалась с ней, но она отвернулась к окну, как будто меня не заметила. А когда мы обе вышли на одной остановке, мне показалось, что она прошипела какое-то ругательство. Тихо, я толком и не разобрала.

Потом подумала, что, наверное, послышалось. С чего бы ей меня оскорблять?

А когда подошла к дому, увидела, что на нашем заборе огромными белыми буквами написано: «Здесь живет вор и убийца».

Я даже вздрогнула, а щеки зажгло, будто меня по лицу ударили.

Почему люди такие злые?

Я огляделась по сторонам, как будто те, кто это написал, были еще рядом. Хотя надпись давняя, краска уже успела высохнуть.

Я не узнала свой дом. Словно прошло много лет, а не каких-то полтора месяца.

Здесь было тихо, пусто и очень тоскливо. Еще и везде царил страшный бардак. Все шкафы и ящики, даже в моей комнате, были выпотрошены. Мебель разбросана. Книги, вещи, одежда, да вообще всё валялось на полу как попало.

Наверное, это проводили обыск, когда папу задерживали. И это еще сильнее меня придавило.

Ночью стало совсем невыносимо. Я вспоминала, как мы жили здесь вчетвером — с папой, Асей и Зоей. Пусть мы ссорились, пусть папа иногда бывал слишком строг, но как же было тогда хорошо. Безмятежно и радостно. И сейчас у меня сердце рвалось в клочья от тоски по тем временам. С горечью я понимала, что больше никогда уже не буду так счастлива.

С утра первым делом я пошла к соседу. Открыла мне его домработница. Она и к нам трижды в неделю приходила — занималась готовкой, иногда — уборкой.

Сейчас она стояла передо мной в проеме, взмыленная, раскрасневшаяся и явно недовольная, и застегивала на груди пуговицы блузки.

Сдув выбившуюся прядь, спросила грубо:

— Чего тебе?

Я поздоровалась с ней и попросила позвать Ивана Федоровича.

— Зачем это?

Я аж опешила от такой беспардонности.

— Вы, конечно, извините, но это вас не касается.

Она поджала губы и, смерив меня с головы до ног неприязненным взглядом, процедила:

— А ты мне не хами, поняла? А то ишь, привыкла… барыня нашлась… А всё, кончилась лафа… Кто ты без своего папки-то, а? Пустое место!

— Вы что, не с той ноги встали? Ивана Федоровича позовите!

Она мерзко ухмыльнулась и захлопнула дверь у меня перед носом.

Я пару секунд постояла в недоумении, потом позвонила еще раз и, не дождавшись ответа, пошла назад.

Однако спустя четверть часа Кирсанов сам к нам пожаловал. Извинился за нее, повздыхал насчет папы. Потом спросил:

— Тебе что-то нужно, Алиса? Ты же знаешь, я помогу, чем могу.

— Спасибо, я просто хотела попросить у вас краску, если есть, и кисть. Или валик.

Мне показалось, что в его лице промелькнуло облегчение. Он даже как-то обрадованно ответил:

— А-а, так ты за этим приходила? Всё в сарае лежит, я сейчас принесу. В другой раз заходи сама, бери что нужно. Вдруг меня дома не будет.

Пока он ходил, я переоделась в старую клетчатую рубашку и спортивные штаны. Затем вышла за ворота.

Краску Кирсанов принес белую. Коричневой — под цвет нашего забора — у него не оказалось. Ну хоть так.

До обеда я закрашивала эту позорную надпись. Заодно и сама вся уделалась, даже волосы умудрилась заляпать — прежде я никогда кисть в руках не держала.

Перекусив наспех печеньем, я собралась и пошла к Асе. Может, вдвоем мы придумаем, как папе помочь.

Ася в начале лета переехала из общежития швейного техникума в квартиру. Папа ей все-таки снял однушку на полгода вперед. Не хотел сначала, но она выпросила. Наплела, что устала от общажной разгульной жизни. Заявила, что взялась за ум. Обещала, что пьянок и гулянок устраивать не будет. Парней водить — тем более.

Я лично на ее заверения не клюнула, конечно, и даже папе прямо об этом сказала, но он все равно решил ей помочь. Сам нашел квартиру, сам договорился. Я тогда ездила с ним, поэтому знала её адрес.

Жила она теперь в Химках, в пятиэтажке, почти рядом с домом Андрея Кузьминского. Я шла мимо, косилась на его окна, и у меня всё внутри болезненно сжималось.

Папа сказал — время лечит и скоро всё забудется. Но вот прошло два с лишним месяца, а мне ничуть не легче. Ни на грамм. Ничего еще не переболело. Даже и не начало. Хотя я себе запрещаю о нем думать и все воспоминания гоню прочь.

Я зашла в подъезд, где жила Ася. Поднялась на пятый этаж. Мне повезло — она оказалась дома. Из-за двери я слышала, как в квартире орет магнитофон.

Мне даже пришлось дождаться, когда закончится песня, и в перерыве позвонить, потому что ни стук, ни звонок она не слышала.

Аська проводила меня на кухню. В гостях у нее оказался какой-то парень. Хотя расхаживал её гость так, будто он у себя дома — в одних шортах, босиком. Чесал себе везде или поправлял все время, не знаю.

Я, конечно, отворачивалась и старалась на него не смотреть, но все равно было неприятно. Где только Ася таких находит?

Потом он сунулся в холодильник и недовольно спросил:

— А чё, пожрать-то ничё нет?

— Блин, Толик, мы едва глаза продрали, а тебе уже жрать подавай, — хохотнула Аська.

Потом вытолкала его из кухни и закрыла дверь.

Я села на табуретку, а она вскарабкалась на подоконник и закурила в окно.

Квартиру она умудрилась загадить донельзя. В раковине — гора грязной посуды. Под раковиной — пустые бутылки из-под пива и водки. Стол весь липкий и в крошках. И запах перегара такой, что тошно.

Даже хорошо, что папа этого не видит. Он так надеялся, что она и впрямь образумилась.

— Чё как? Когда приехала? Про отца в курсе уже?

— Да, поэтому и пришла.

— Охренеть, да? — хмыкнула Аська. — Папаша нам удружил…

— Ты о чем?

— Так весь город про него гудит. Столько дерьма повылазило… Папочка наш был знатной скотиной, оказывается. А такого порядочного корчил.

— Ася, перестань! Папа и так в беде.

— Папа получает то, что заслужил! А вот почему я за это должна страдать, мне непонятно.

— Ты-то с чего вдруг страдаешь?

Она щелчком отправила окурок в форточку и спрыгнула с подоконника. Подошла ко мне и уселась на соседнюю табуретку.

— А с того, что из-за папаши теперь и я огребаю с какого-то перепуга. Прикинь, хозяйка этой хаты, сучка охреневшая, приперлась вчера и потребовала, чтобы я выметалась. Типа она с такими, как папаша наш не хочет иметь дел. Неделю дала на сборы. И бабки вернуть отказывается. Так что вот, кстати, мы с Толиком на днях придем к нам домой.

— С Толиком?

— Ну да, мы, может, поженимся с ним… ну как все уляжется.

— Ася, ты с ума сошла? У нас такие проблемы, нам надо как-то папе помочь. А ты о чем думаешь? Какой еще Толик? Куда ты его собралась привести? — негодовала я. — В папин дом?

— Папе он уже не понадобится, — состроила гримасу Ася. — И если уж на то пошло, то дом этот такой же мой, как и твой. Имею право. Так что придется тебе потесниться.

— Ты вообще меня слышала? Ты, кроме как о себе, о чем-то еще можешь думать? Папа в тюрьме! У него больное сердце. Ты это понимаешь?

— Ну не я же его туда посадила, — дернула она плечом. — Что ты от меня хочешь?

— Давай найдем какого-нибудь отличного адвоката.

— Отличный адвокат стоит больших денег. А насколько я знаю, у отца при обыске все изъяли.

— Давай обойдем его друзей, знакомых, коллег… У него же столько много друзей. Попросим помочь, займем понемногу у каждого…

— Не городи чушь, — оборвала меня Ася. — Ты еще не поняла? Нет у него никаких друзей. Никто ему помогать не станет, даже пальцем не пошевелит. Как только его взяли в оборот, все тут же разбежались. Его еще не повязали, а от него уже все отвернулись. Даже его Денисов, судья который, лучший друг, и тот трубку не брал и на порог не пускал. Отец приходил тут как-то незадолго до ареста, бухой… плакался…

— А ты что?

— А я что? Я Толика вон на балконе прятала, пока не спровадила отца. Бедняга чуть не околел. Отец никак не хотел уходить, сидел тут ныл, какие все крысы… — затем усмехнулась. — Боялся, что ты узнаешь.

Я посмотрела на нее в ужасе.

— Ася, ты просто какое-то чудовище.

— Ой, не начинай, а? Отец нам подгадил порядком своими делишками, а я — чудовище.

— Да где он тебе подгадил? Ну, съедешь ты отсюда, это же не катастрофа.

— Ты точно дура. Ты забыла, где мы живем? У нас тут каждая собака всё друг про друга знает. И про папашу нашего тоже все знают. Ты на рынке еще не была? Сходи. Много интересного услышишь про него и про себя заодно. Их там на части рвет, что они такие нищие, сидят без зарплат, а он коттедж себе отстроил на ворованные деньги. Я вчера сдуру туда сунулась, поцапалась с одной теткой, потом еле ноги унесла. Так что, систер, папаша нам очень хорошо подгадил. И помогать ему никто не станет.