15

Следующие сутки, нет, даже двое, я не выходила из дома. Сидела как затворница в мертвом оцепенении, не понимая, что делать, как жить дальше.

Мой мир рухнул. Превратился в пыль. Не осталось даже обломков. А меня выбросило из жизни.

Я чувствовала себя так, словно внезапно оказалась в кромешной темноте и в полном одиночестве. И нет у меня пути ни назад, ни вперед. И вокруг ничего и никого. Только одна сплошная темнота.

Я вспоминала разные моменты — как папа странно себя вел, когда я познакомила его с Андреем, как психовал, как запрещал мне с ним дружить. Теперь мозаика сложилась.

Не за меня он беспокоился тогда, а боялся, что как-нибудь всплывет его злодеяние.

Вероятно, и Андрей что-то узнал про папу, я в этом почти убеждена. Слишком уж резко он переменился ко мне тогда.

И я его понимала, но и… не понимала.

Да, папа совершил страшное, непоправимое, даже мне это трудно принять. Не знаю, смогу ли вообще когда-нибудь с этим свыкнуться. Но разве моя в том вина? Он решил для себя, что я виновата вместе с папой, ничего не сказал, не дал мне возможности оправдаться. Просто молча осудил и всё.

А потом еще и изменил…

Если бы он действительно любил меня, как говорил, разве бы так сделал? Никогда.

Эта страшная правда, как смертельный яд, едва меня не убила. Всю ночь после того, как вернулась от Кирсанова, я выла в голос, отказываясь поверить в то, что мой папа сотворил такое. Потом, наверное, силы иссякли. Зое я звонить не стала — не могла.

На третий день я все-таки выползла из дома, чувствуя себя так, будто несколько месяцев страдала тяжелым недугом и света белого не видела.

Я бы и сейчас не выходила, если честно, но от голода уже сводило живот. Эти дни пила только пустой чай.

Я пошла купить хлеба и, может, еще что-нибудь из продуктов. В киоск возле дома даже заглядывать не стала — там работала та продавщица, которая сказала мне гадость в автобусе. А я сейчас была настолько истощена морально, что, наверное, не вынесла бы ее нападок.

Отправилась в Химки, в гастроном. Набрала разных продуктов, а когда подошла к кассе расплачиваться, в магазин ввалилась толпа молодежи.

Сначала я и внимания на них не обратила. Но вдруг отчетливо услышала голос Аньки Монаковой:

— Это что, Верник?

— Точно! Она. Вот сучка…

— Это что, дочь того Верника, прокурора? — спросил какой-то парень.

— Она самая! Гнида…

Я сделала вид, что не слышу их. Протянула купюру, забрала сдачу и пошла на выход.

Только Монакова с компанией двинула за мной. Они шли по пятам и орали в спину:

— Папаша твой — вор и убийца! Мразь продажная! И ты такая же! Гнилая семейка! Чтоб твой папашка сдох на нарах! И ты, тварь, вали из нашего города!

Прохожие оборачивались, глазели, а я шла вперед с каменным лицом, но внутри всё сжималось от их слов, будто это не оскорбления, а камни летят мне в спину.

Они проводили меня до самого дома. Я зашла во двор, а они все еще стояли за воротами и кричали гадости. Уже дома выглянула в окно и увидела отвратительное: один из парней мочился прямо на наш забор. Потом они с гиканьем и хохотом ушли.

* * *

Я всё-таки решила, что должна повидаться с папой. Должна спросить его сама. Пусть он мне в глаза всё это скажет.

Сначала я отправилась в гостиницу. Папа часто бывал в «Тайге», здесь его все знали. Он хвастался не раз, что тут его чтут и любят, и даже угощают бесплатно, как дорогого гостя.

Но когда я пришла, администраторша, лишь взглянув на меня, сразу состроила фирменное выражение «здесь вам не рады». И разговаривала со мной через губу, словно я какая-то заразная и пришла клянчить подаяние.

На мои просьбы набрать номер Пименова или пустить меня к нему, она механическим голосом отвечала:

— У нас не принято беспокоить гостей. Без его согласия мы никого ни к кому не пускаем.

— Но мне необходимо увидеться с адвокатом Пименовым. Я знаю, что он живет здесь, в номере люкс. Просто позвоните.

— Ничем не могу помочь.

— Пожалуйста! — чуть не взмолилась я.

— Ничем не могу помочь, — повторила она бездушно.

А я ведь помнила ее. Несколько лет назад мы как-то приходили сюда с папой. Она такой улыбчивой и ласковой была, конфетами меня угощала, сюсюкала.

Я вышла на улицу, покрутилась возле гостиницы и ни с чем ушла.

Как мне ни претило обращаться к Коле Мальцеву, но другого варианта я не видела. Кирсанов ведь сказал, что он может устроить свидание. Поэтому я поехала к папе на работу. Точнее, на бывшую его работу.

Здесь я с детства знала каждый уголок и знакома была со всеми. Когда я прежде приходила к папе, все со мной приветливо здоровались, улыбались, даже заискивали, а сегодня лишь некоторые сухо кивнули в знак приветствия. Другие и вовсе отводили глаза.

Я чувствовала себя какой-то прокаженной.

Никто не хотел помочь даже в самой малости, никто со мной не разговаривал. Спасибо хоть не гнали и не оскорбляли, а всего лишь делали вид, что страшно заняты.

Я помыкалась, Мальцева не нашла, а где он — никто мне не подсказал. Я вышла на крыльцо и пару минут просто стояла, глядя на припаркованные во дворе машины. Какой-то замкнутый круг. И что делать — я не знаю.

Наверное, все же придется позвонить Зое. Может, она что-то подскажет.

Я спустилась с крыльца, и тут меня окликнули. Обернулась — Коля Мальцев.

Подбежал ко мне.

— Алиса, хорошо, что успел тебя догнать. Мне только что передали, что ты меня искала.

Он разговаривал со мной совершенно обычно, без тени отчуждения или презрения, как другие. И смотрел с беспокойством, не пряча взгляд.

— Да, искала. Я хочу повидаться с папой. Ты не мог бы помочь мне со свиданием.

— Э-э, — он озадаченно нахмурился. Почесал затылок. — Это не так-то просто. Его же дело следак из области ведет. Вряд ли разрешит. Да и вообще привлекать его внимание лишний раз… Но можно попробовать договориться с нашими в СИЗО. Я не обещаю, но постараюсь. Если что — позвоню. Ну или заеду.

— Спасибо, — поблагодарила его я.

— Да пока не за что. — Он посмотрел на меня с жалостью. — Алиса, как ты вообще? Держишься?

— А что мне остается? — пожала я плечами и побрела прочь.

Я не верила, что Мальцев станет что-то делать для меня, стараться. Зачем ему теперь? Это раньше он перед папой выслуживался, а сейчас связываться с нами — только себе вредить.

Однако уже на следующий день Коля позвонил и сообщил, что договорился о свидании с папой.

* * *

Когда завели папу, я вздрогнула. Никак не ожидала увидеть его таким — иссохшим, изможденным, посеревшим. Как будто в неволе он провел несколько лет. Или же тяжко болен.

И эта тесная комната с серыми стенами и затхлым воздухом еще сильнее обостряла эти ощущения.

Я думала, что возненавидела его, что никогда не смогу простить. Но сейчас смотрела на папу, сидящего напротив, и сердце кровью обливалось. И язык не поворачивался его обвинять, хотя то, что он сделал, до сих пор не укладывалось в голове.

Нам дали всего пару минут.

Я ни о чем его не спрашивала, в горле стоял ком, а все гневные и обличительные фразы вылетели из головы.

Да мне и не нужны были слова, я и так видела по нему — всё правда. Его глаза, слезящиеся и воспаленные, это подтверждали. Я видела в них стыд и вину.

— Прости меня, доченька. Я не хотел этого… Прости за всё, что я сделал, — подбородок у него задрожал. Папа замолк. Зажмурился на несколько секунд. Порывисто вытер глаза. Сглотнув, продолжил дрожащим голосом: — Прости меня, Алиса, что не смог защитить тебя, что оказался слаб.

— Береги себя, папа, — единственное, что смогла ему сказать, когда его уводили…