16

С адвокатом папы мне всё же удалось встретиться. Он сам мне позвонил, назначил встречу. Всё в той же «Тайге», только в ресторане — за завтраком.

Беседа наша была недолгой. Да и какой-то пустой. Всё, что я поняла из его слов, что против папы очень много всего. И статей, по которым он проходит, уже целый перечень. Раскручивают его по полной, и всё это растет как снежный ком.

Адвокат перечислял, в чем его еще обвиняют, но я слушала вполуха. Для меня предел был уже пройден на убийстве родителей Андрея Кузьминского. Всё остальное по сравнению — уже просто шум.

Адвоката же как раз больше волновали другие всплывшие эпизоды, которые объединили в одно производство. По его словам, показания умирающего следователя еще можно было как-то оспорить. Но теперь свидетелями обвинения выступали и другие. Бывшие друзья и даже коллеги. Хотя папа всегда говорил, что у них очень развита цеховая солидарность, и друг против друга они не пойдут, лишь в крайнем случае. Но, видать, это и есть тот самый крайний случай. Ну и, конечно, своя рубашка ближе к телу.

У защиты остался один Коля Мальцев. Не знаю, в чем его интерес, но он пока единственный, кто давал показания в пользу папы.

Впрочем, сказал Пименов, его показания, по сути, особой погоды не делают. Мальцев слишком молод, он не так давно пришел в прокуратуру, а пять лет назад, когда отца Андрея судили, его и вовсе в городе не было, он тогда учился в Иркутске.

Зато нашлось много тех, кто готов папу потопить.

Я всё понимаю. Папа виноват и должен нести ответственность за то, что сделал. Но меня убивало, что остальные от этой ответственности ускользнули. Попросту свалили всю вину на него одного.

Тот же Денисов, который был сам в одной связке с Кемаловыми и, в частности, засадил отца Андрея, выкрутился. И многие другие в милиции и прокуратуре.

Какая-то однобокая получается справедливость.

— Единственная возможность хоть немного смягчить наказание, — сказал Пименов, — это полностью признать всю вину и раскаяться.

Затем вздохнув, добавил:

— Хотя и это, боюсь, не особо поможет. Слишком громкий и резонансный процесс. Показательный.

А спустя несколько дней я узнала, что папе стало плохо. Очередной сердечный приступ.

Я собрала для него передачку: теплые вещи, кое-какие продукты, которые, сказали, можно, сигареты, и поехала в СИЗО. И буквально на крыльце вновь столкнулась с его адвокатом.

— Вашего отца перевезли в больницу, — сообщил Пименов.

— Что случилось? — испугалась я.

— Инфаркт. Сначала ему пытались оказать помощь здесь, в медчасти, но… в общем, вчера утром его перевезли в первую городскую.

— Вчера? Но почему мне никто ничего не сообщил?

Он на это ничего не ответил.

— Я могу его повидать?

— Я подам ходатайство о свидании. Думаю, в этой ситуации следователь пойдет вам навстречу.

— А как… когда…

— Я вам сразу же позвоню, как только станет что-то известно. А сейчас, извините, я должен ехать.

Он ушел, а я с тяжелым сердцем побрела прочь…

* * *

Дома я раз за разом набирала Зою. Точнее, дядю Володю или бабушку, но не могла с ними связаться. Все время шли короткие гудки. Трубку, что ли, неправильно положили?

А мне так необходимо было с кем-нибудь поговорить! Выплакаться, в конце концов. Я страшно устала носить всё в себе. Казалось, я уже на пределе, еще чуть-чуть — и сломаюсь.

Чтобы совсем не раскиснуть, попыталась взять себя в руки. Иначе какой с меня толк?

Надо подумать, что еще могу сделать. Но, прежде всего, завтра, решила я, обязательно поеду в больницу, и неважно позвонит адвокат или нет. Я должна быть рядом с папой. Даже если меня не пустят, буду ждать где-нибудь поблизости. Буду донимать врачей и медсестер.

А, может, смогу быть там чем-то полезна?

Мне вдруг пришла в голову отчаянная мысль: а вдруг удастся на время устроиться на работу? Я, конечно, ничего не умею, но разве мыть полы — это так сложно? Справлюсь уж. Лишь бы только взяли.

Дядя Володя всегда говорил, что рук в больнице катастрофически не хватает. А сейчас все еще хуже стало: зарплаты не платят, а за спасибо работать не хотят. Особенно санитарками и уборщицами. А я могла бы попробовать.

Дотерпеть бы только до завтра…

И опять тянулись страшные, невыносимые часы ожидания.

Может, это ужасно, но я уже почти не думала про папины грехи. В голове была одна мысль. Не мысль — мольба: только бы он выкарабкался. Пусть его осудят, пусть посадят, но лишь бы он остался жив. А я буду его ждать, сколько потребуется, писать письма, ездить к нему…

Так я и металась до самой ночи, не находя себе места.

Спать легла поздно. Даже не легла, а просто отключилась на диване в гостиной под монотонный звук работающего телевизора. А проснулась внезапно от громкого шума.

Выглянула в окно — за нашими воротами собралась толпа. Компания молодежи. В полутьме я никого не узнавала, но, показалось, слышала голос Монаковой. Хотя и не уверена — слишком шумно было.

Сначала они просто пили, слушали громкую музыку, хохотали, матерились.

Хотя нет, незнакомый парень — я просто сразу не заметила — что-то малевал на заборе баллончиком под одобрительные возгласы и смех других.

— Саня, после «сдохни» запятая, — хихикая, поправила его какая-то девушка. — Это же обращение.

— Да посрать, — ответил парень и отошел полюбоваться надписью.

Потом стал придуриваться вместе с другим парнем, норовя распылить из баллона тому в лицо, и я с ужасом узнала обоих. Это были друзья Андрея. Те самые, что я видела у него дома, что караулили меня у школьных ворот. Саша и Толя, если я правильно помню их имена.

«Они мне, считай, братья», — говорил про них Андрей.

А потом кто-то из толпы заметил меня в окне, и тогда все они как с цепи сорвались. Стали орать гадости и оскорбления, скакать как дикая орда, кривляться, угрожать.

Тут мне стало по-настоящему страшно. Я где-то читала, что в толпе, особенно оголтелой, человек теряет человеческое и может легко переступить черту. Особенно если входит в раж.

И эти тоже всё никак не унималась. Требовали, чтобы я вышла с ними на разговор. Называли самыми последними словами меня и папу. Кричали, что он симулянт и решил откосить. Видать, уже пошли слухи о том, что папу перевезли в больницу.

Я старалась не слушать их вопли, но боялась, что они ворвутся в дом, поэтому позвонила в милицию. Однако дежурный лишь равнодушно ответил в духе: «вот будут убивать — тогда и звоните».

А толпа, между тем, распалялась всё сильнее. Я в панике то подходила к окну, с ужасом взирая на этих обезумивших людей, то отшатывалась, зажимая рот.

Потом набрала Кирсанова. Да, уже очень поздно. Но он же наверняка слышит, что творится на улице. Пусть вмешается, поможет. Вон даже его собаки надрываются в своем вольере.

Трубку взяли лишь после десятого звонка, и это, как назло, была его домработница.

— Пожалуйста, позовите Ивана Федоровича! — выпалила я в ужасе.

— Мы спим, — отрезала она.

— Вы не слышите, что происходит? — выкрикнула я.

Но она бросила трубку. И сколько я потом ни звонила — все время были одни короткие гудки.

Тогда я снова набрала ноль два…