19

Спустя неделю

Алиса

— Ой, у тебя уже закончилось… пойду позову медсестру, — сказала моя соседка по палате Рая, быстро вскочив с кровати и засеменив к двери.

Я равнодушно взглянула на флакон с лекарством, висевший на стойке капельницы вниз горлышком. И правда уже пустой.

Через минуту Рая вернулась с медсестрой. Та быстро и проворно закрутила колесико, оторвала лейкопластырь с моей руки, вынула иглу из вены и унесла стойку капельницы.

Я же продолжала лежать все так же неподвижно, не меняя положения, единственное — только теперь зажимала в сгибе локтя кусок ваты.

Рая о чем-то щебетала, но я едва слышала и, как обычно, не отвечала на ее болтовню. Впрочем, это ей никогда не мешало.

Я смотрела в потолок, без цели, без единой мысли. За эти дни я изучила на нем все трещинки и пятна, все сколы и паутинки.

Мне уже можно было вставать и даже выходить в больничный двор, но я не хотела. Вообще ничего не хотела.

А еще я, оказывается, кричала ночами. Просыпалась от собственного крика, в холодном поту, с безумно колотящимся сердцем, и будила соседок. Одна — Светлана — даже попросила, чтобы ее перевели в другую палату. Рая же осталась.

— Я в общаге живу, меня такой фигней не разбудишь, — смеялась она. — Привычная.

Мне давали какие-то успокоительные на ночь. От них я чувствовала себя совсем ватной и отупевшей. Однако стоило задремать, как опять перед глазами возникал пережитый кошмар: жуткая, орущая толпа, готовая меня растерзать, звон стекла, клубы едкого дыма.

Иногда воображение рождало совсем уж страшные подробности: то я горю заживо под чужой глумливый хохот, то ко мне тянутся десятки окровавленных рук с когтями как у зверей.

Я стала бояться засыпать, а днем чувствовала себя так, будто из меня все жизненные силы выкачали.

На второй день меня навестил сосед. Иван Федорович. Принес какую-то выпечку, конфеты, фрукты, яблочный сок в трехлитровой банке. Всё это добро я отдала Рае. Все равно кусок в горло не лез, а от него — так тем более. Трус.

Он, конечно, извинялся и оправдывался, что накануне занемог, выпил таблетку и спал как убитый. И ничего не слышал. А то бы непременно разогнал эту шпану.

А узнал о том, что произошло, только когда приехали пожарные.

— Хорошо хоть Любаша от шума проснулась, — суетливо говорил он. — Увидела дым и вызвала пожарных.

Я и не сразу поняла, что это он про свою домработницу. Пожарных она вызвала! Да просто испугалась, что огонь перекинется к ним, вот и всё.

— Хоть дом ваш спасли, а то шпана и его бы разнесла, — добавил Кирсанов.

Наверное, он хотел, чтобы я сказала что-нибудь в духе: понимаю, всякое бывает, спасибо. Но я смотрела на него исподлобья и молчала. А сама думала: трус. Трус и подкаблучник. Мой папа, которого все считают главным злодеем, не стал бы молчать и прятаться на его месте. Во всяком случае, мне хотелось так думать.

Потому что какие бы страшные преступления он ни совершил, но вот таким трусом он никогда не был. Он боялся, конечно, за нас, переживал за репутацию, за какие-то еще вещи, но я-то помню, как мы с ним несколько лет назад гуляли по вечерней Ялте и увидели, как к незнакомой девушке прицепилась компания наглых парней. Другие старались быстро пройти мимо, а папа вступился.

— Пожара самого не было, видать, паршивцы дымовушку кинули… Но все равно хорошо, что Люба сообразила… Позаботилась и позвонила… — вздохнул он. — Ну ты поправляйся, Алиса. Кушай вот фрукты, пироги, Люба отправила…

Уже уходя, он, помявшись, сказал:

— Ты не сердись на нее, пожалуйста. Она не хотела тебя обидеть. И сейчас очень переживает. Совесть ее мучает. Вот это она послала гостинцы специально для тебя. Я ей, конечно, сказал, что наша Алиса — девочка добрая и незлопамятная. Что я ей все объясню, она поймет и простит…

Я так и не произнесла ни слова. Потому что «не поймет и не простит». Доброй Алисы больше нет. Она осталась в прошлом, где не было жестокой толпы, злобы, трусости и предательства, где никто не осквернял родной дом и не кричал «сдохни, мразь». И уж точно говорить «ничего страшного», чтобы его домработницу перестала мучать совесть, я не собиралась.

Надеюсь, он всё понял сам. Во всяком случае Кирсанов виновато потупил глаза и ушел.

Кроме соседа меня навестили еще Аська и Коля Мальцев. Сестра крыла матом «оборзевшую нищую гопоту», осмелившуюся громить наш дом. Потом сообщила:

— Ну ничего, мы с Толиком уже туда перебрались. Наведем порядок. Еще другана его позвали на первое время пожить с нами. Тот вообще псих. Так что пусть только попробуют сунуться.

Она задорно хохотнула, а я закрыла глаза. Сил нет на нее смотреть. Что вообще у нее в голове?

Одно хорошо — Аська принесла мне халат, сменное белье и тапочки.

Когда же приходил Коля Мальцев, я просто притворилась спящей. Он немного постоял возле моей кровати, положил на тумбочку пакет с мандаринами и тихо ушел.

Свинство, наверное, с моей стороны. Мне ведь сказали, что это он меня спас. И я ему на самом деле очень благодарна, но его тоже видеть не хотелось. Потом скажу спасибо.

* * *

После сончаса Рая все-таки вытащила меня на прогулку.

— Пойдем-пойдем. Иначе тебя не выпишут, а то и вообще решат, что ты того, — Она постучала согнутым пальцем по голове. — Думаешь, почему к тебе невролог приходил? То-то. А будешь вот так лежать поленом, могут и в психушку отправить.

Я тяжело, как немощная старуха, поднялась с кровати, запахнула халат. Где только Аська откопала такой огромный и весь штопанный-перештопанный?

Мы спустились с Раей в приемный покой, оттуда вышли в небольшой больничный дворик. Гулять мне совершенно не хотелось, но мало ли, вдруг Рая не сочиняет, кто её знает. А мне надо как можно скорее отсюда уйти.

И почему этот Коля отвез меня в третью больницу, а не в первую, где лежит папа?

Мы сели с Раей на лавочку. Она достала сигарету, закурила, предложила мне. Я покачала головой.

— Не курю.

— Я тоже сто раз бросала, — сообщила она.

А потом я увидела Мальцева. Сначала он шел к больнице, но затем увидел нас и направился в нашу сторону.

Черт, тут спящей уже не притворишься…

Он подошел к нам, поглядывая на меня как-то неуверенно, даже затравленно.

— Ух ты, — хихикнула Рая. — Ты к кому, красавчик? К нам? Ну присаживайся.

Едва на нее взглянув, Коля обратился ко мне.

— Алиса, можно тебя на минуту?

Я встала, оглянулась на Раю, хотела сказать, мол, подожди. Но та мне так игриво и заговорщически подмигнула, что я не стала ничего ей говорить.

Мы отошли с Мальцевым в сторону.

Я начала первая:

— Коля, спасибо тебе большое. Если бы не ты…

— Да не за что, — отмахнулся он. — Алиса…

Он запнулся, отвел глаза вбок, нервно закусил нижнюю губу. Я вдруг ни к селу ни к городу вспомнила, как папа впервые прислал его к нам, когда Кемаловы пытались меня похитить. Он тогда так робел, что чуть в обморок не падал. Я еще смеялась про себя: тоже мне охрана. Его самого охранять надо. Презирала его всегда.

И вот надо же — он действительно меня защитил. Спас. Не струсил. Сам тоже пострадал. Вон над виском швы торчат, обработанные зеленкой.

Мальцев издал какой-то сиплый звук, потом пару раз кашлянул, прочистив горло, и сказал:

— Алиса, я… Это по поводу Пал Палыча.

— Что с ним? — испуганно выпалила я.

— Он…

Коля не смотрел на меня, да вообще отвернулся и рукой потер веки, будто ему что-то в глаз попало. А когда наконец повернулся ко мне, я поняла его без слов.

Внутри всё оборвалось.

— Папа… — прошептала я, не в силах произнести страшный вопрос вслух.

Кусая губы, он кивнул.

— Этой ночью…