20

В день, когда хоронили папу, лил дождь.

Это так нелепо — о нем вдруг сразу вспомнили его коллеги и друзья. Явились почтить, будто сами не отвернулись от него, как от прокаженного. Будто до последнего дня не клеймили, не проклинали, не делали его козлом отпущения. Лицемеры и трусы.

Я смотрела на них, а видела вместо скорбных лиц уродливые маски.

У Дафны дю Морье есть рассказ «Синие линзы» — о женщине, которая после операции на глаза должна была временно носить синие линзы. В этих линзах она вдруг стала видеть всех окружающих людей с головами животных — коровы, гадюки, коршуна. Себя она увидела пугливой ланью. Когда линзы сняли, люди вновь стали просто людьми. И она, глупая, отмахнулась от тех образов, как от дурного сна, так и не поняв, что то была их сущность.

Я же чувствовала себя так, будто эти синие линзы ношу теперь сама и вижу всех насквозь. Такими мне фальшивыми, скользкими и безобразными казались они. Люди, которых я знала с детства и всю жизнь считала хорошими.

Слова соболезнования я принимала молча, глядя в упор, в глаза каждому, не скрывая презрения. Когда же подошел судья Денисов, так похожий на хитрую крысу, и тоном доброго дядюшки начал говорить мне, как он сожалеет и как готов помочь, я просто отвернулась от него, не дослушав.

Он, покашляв, пробрался к бабушке, которую закрывал от дождя дядя Володя.

Удивительно, что лишь Коля Мальцев казался мне нормальным из всего бывшего папиного окружения. Коля, которого я прежде терпеть не могла. Теперь я на него смотрела совсем другими глазами.

Он и похороны взвалил на себя, пока не приехал и не подключился дядя Володя. И помог мне выгнать из дома Аськиных дружков. И сейчас, прощаясь с папой, был искренен.

Кроме дяди Володи из Железногорска приехал еще Зоин Лёша. Я знаю, что папу он ненавидел, но, наверное, сделал это ради Зои, которая не смогла быть здесь.

Лёша сказал, что Зоя едва не потеряла ребенка. Если вначале она мучилась токсикозом, то полторы недели назад у нее и вовсе началось прерывание беременности. Слишком короткая шейка матки и под давлением плода начала раскрываться — это уже объяснил мне дядя Володя. Повезло, что не упустили момент. Но пришлось экстренно зашить шейку, и теперь Зое нельзя даже вставать с постели. До самых родов придется лежать.

О том, что я сама чуть не погибла, они, оказывается, даже не знали. Дура Аська не сообразила им сообщить. А, может, и наоборот, хорошо. Зое сейчас нельзя лишний раз тревожиться.

После кладбища автобус повез народ в столовую — там проходили поминки. Бабушка, дядя Володя, да и другие говорили, что принято дома. Но я сказала: нет.

Я не хотела впускать в наш дом их: Кирсанова, Денисовых и прочих. Ноги их там больше не будет.

Некоторые на поминки не поехали, но все равно народу было довольно много. И видеть этих людей, пьющих водку, жующих, говорящих про папу замечательные слова, было еще противнее, чем там, на кладбище.

— Алиса, не хочешь сказать что-нибудь? — обратилась ко мне женщина с папиной работы.

— Не лезьте к ней, — вмешался дядя Володя.

Я, хоть и не собиралась, но поднялась:

— Хочу.

Кто-то продолжал болтать о своем, но многие замолкли и уставились на меня. Ждали привычных слов, а я сказала:

— Я не буду говорить о папе. Я хочу сказать о вас, — я обвела взглядом притихших людей. — Где вы были раньше? Когда ему нужна была просто поддержка, обычная человеческая поддержка… Где вы были, когда жгли и оскверняли наш дом? Кому теперь нужны ваши соболезнования? Это вы убили его.

По залу прокатились шепотки. Это, между прочим, правда. Папе кто-то сообщил, что надо мной учинили расправу за его грешки, и сердце у него не выдержало.

— И мне тошно от вашего лицемерия, — закончила я.

Затем выбралась из-за стола под гробовое молчание и покинула зал. На улице меня догнал Коля Мальцев. Раскрыл надо мной зонт.

Я продолжала идти вперед, не разбирая дороги. Коля молча семенил рядом. Так и проводил меня до самого дома.

У ворот я поблагодарила его.

— То, что я сказала там, к тебе, Коля, не относится. Ты очень помог, спасибо тебе…

— Не стоит, — помявшись, он спросил: — Алиса, что ты теперь собираешься делать?

— Уеду в Иркутск на днях. Учиться там буду, ну и как-то жить…

— Это, наверное, надолго, — грустно произнес он.

— Нет, Коля, это не надолго. Это навсегда.