22

Рассказ Коли меня потряс.

А я ведь знала, что Андрей не стал бы хулиганить и творить такие дикости просто по дурости или потому что испорченный, как говорил папа.

Нет, не знала, конечно, но догадывалась.

Андрей, выходит, спасал своих детдомовских подруг. Как их там зовут? Машу и Иру, кажется?

Это вызывало одновременно и горечь, и невольное восхищение — всё-таки он остался верен себе. Всегда всем спешил на помощь, бесстрашно рискуя собой. Так же вот когда-то отбил он и меня у цыган…

И в то же время стало горько. Ведь он спасал этих девчонок как раз в то время, когда я ждала его у фонтана.

Нет, умом я прекрасно понимаю, что это несравнимые вещи — чья-то жизнь и всего лишь свидание. Понимала, что он поступил правильно. По-другому он просто не мог. Но сердце все равно болезненно кольнуло, а в груди противно заныло.

Даже странно. Оказывается, после всего до сих пор больно, стоило о нем подумать. А мне казалось, что внутри у меня всё омертвело.

Впрочем, так оно и есть, и это лишь отголоски былых чувств. Всё же я очень сильно его любила. Любила первый и, наверное, последний раз в своей жизни.

Но кто же тогда был у него дома в тот вечер? Может, тот, кто позвал его спасать этих девушек? От кого-то же Андрей узнал, что их похитили. Хотя какая теперь разница?

Важно совсем другое. Причем даже не то, что эта Маша потом его «отблагодарила» любовью за спасение, хотя для меня это и был сокрушительный удар. Смертоносный.

Однако гораздо страшнее то, что Андрей меня обманывал. Скрывал, что опять с этой Машей встречается. Что обсуждал меня с ней.

Вот это — особенно унизительно. Прежде я бы никогда не подумала, что он на такое способен, но его подруга в то утро говорила такие вещи, которые могла знать только от него.

— Что-то ты совсем поникла, — сказал Коля, заметив, видимо, как переменилось мое выражения лица. — Может, еще чаю?

Я качнула головой.

— Нет, но наливай себе, если хочешь.

— А как Кемаловы узнали, что поджог устроил Кузьминский?

Коля пожал плечами.

— Чего не знаю, того не знаю. Может, видел кто. Алиса, я понимаю, что для тебя это больная тема, вы же дружили с ним…

— Это в прошлом.

Коля кивнул своим каким-то мыслям, потом произнес:

— Кстати, его дело сейчас пересматривают.

— Это что значит? — снова оживилась я.

— Ну, он же решил обжаловать решение суда. Подал апелляцию. И адвокат у него теперь другой. Какой-то ушлый тип из Железногорска приехал. Кто-то же его нашел ему, деньги отвалил немаленькие. Даже интересно, кто и откуда. Вроде же пацан из детдома…

— И что будет после пересмотра?

— Трудно сказать, но срок могут уменьшить. Возможно, на сделку пойдут. Многое ведь вылезти может.

— Что, например?

— Ну, вот эта история с девочками. У Кузьминского ведь поджог был с отягчающими. Якобы из хулиганских побуждений. А на самом деле там личный мотив. Противоправное поведение потерпевших, ну то есть Кемаловых, которое послужило поводом к совершению поджога. Это сильно смягчает. Адвокат уже за это уцепился и раскрутит… если его, конечно, не заткнут. Никто же не заинтересован в том, чтобы всё это всплыло. У нас там уже засуетились.

— Что значит — заткнут? Убьют? — шепотом спросила я.

— Ну нет, почему сразу убьют? Скорее, попытаются с ним договориться.

— А намного срок уменьшат?

Коля опять пожал плечами.

— Смотря что адвокат сумеет доказать. Там же еще… — Коля замялся, посмотрел на меня виновато. — Если совсем по-честному, то я же тоже тогда не при исполнении был. А это совсем другая статья.

Даже я это понимала.

— Зачем же ты сказал, что был при исполнении? Зачем?! Как ты мог, Коля? Ему же восемь лет дали! Восемь с половиной! Это же вся жизнь поломана, — воскликнула я, едва не плача.

Я зажмурилась, из глаз брызнули слезы. Меня затопило такое глубокое разочарование, что я даже смотреть на Колю не могла.

Мальцев молчал, низко опустив голову.

— Тебя попросили так сказать, да? — вдруг осенило меня, когда я немного успокоилась. — Кто? Папа? Кемаловы? Или Денисов?

— Да какая теперь разница… — пробормотал Коля, не поднимая глаз.

* * *

Я уехала через несколько дней. За это время Кемаловы меня больше ни разу не потревожили. Все-таки спасибо Коле. Уж не знаю, как он, бедный, выкрутится.

Он проводил меня на вокзал, занес мои вещи в купе.

Простились мы тепло. Правда выглядел Коля неважно. Он старался держаться, но глаза были тоскливые и больные.

Когда проводница попросила провожающих покинуть вагон, он встал, неловко улыбнулся:

— Ну, мне пора. Счастливого пути, Алиса.

— Спасибо, Коля. Пусть и у тебя все сложится.

Он шагнул в коридор, но тут же обернулся и посмотрел на меня так, словно у него сердце из груди вырвали.

— А можно… можно я буду тебе писать?

— Да, конечно, — вдруг растрогалась я отчего-то. — Я пока не знаю, где буду жить. Как устроюсь, напишу тебе первая.

— Спасибо, я буду очень ждать!

Поезд отъезжал, а Коля, ускоряя шаг, шел по перрону и махал мне рукой.

Спустя три месяца

Я так и не написала Коле Мальцеву.

Не нарочно, просто вылетело из головы. Столько всего навалилось, что стало не до писем.

Нужно было срочно найти жилье, потому что общежитие мне не дали. Слишком поздно я обратилась, и в деканате только развели руками: «Приходи после зимней сессии. Может, кого-то отчислят, и появится место».

А снять самую дешевую комнату в коммуналке стоило денег, которых у меня просто не было. Мне даже пришлось сдать в ломбард кое-какие золотые украшения, чтобы платить за проезд и питаться хотя бы раз в день в институтской столовой.

Хорошо хоть я не бродяжничала. Первое время жила у давнего папиного приятеля. Я у него останавливалась год назад, когда возвращалась из Крыма домой. Он слышал, конечно, про папу, но не отказал мне, когда я заявилась к нему на порог с чемоданами. Мне, конечно, было жуть как стыдно вот так свалиться как снег на голову малознакомому человеку, но кроме него я в этом городе больше никого не знала.

Правда, каждый день приходилось слушать, как за стенкой жена его пилила:

— Когда уже от нас съедет эта наглая девица? Тоже умная какая, нашла себе приют. Мне она тут не нужна! Пусть уходит!

— Ну, некуда ей уйти, пойми ты.

— А это не моя проблема. И не твоя!

Я бы ушла — невыносимо так жить. Унизительно очень. Но куда?

Я старалась глаза им не мозолить. Убегала рано утром на занятия, допоздна сидела в библиотеке института. Приходила только на ночь. И отчаянно искала работу во всех газетах объявлений. Но, как назло, нарывалась то на гербалайф, то на очередной развод, где сначала нужно что-то купить.

Приличные вакансии мне не светили — ни опыта, ни образования, ни прописки.

А потом мне попалось объявление о том, что в трамвайное депо нужны кондукторы. И никаких особых требований. Только возраст старше 18.

Сначала было, конечно, очень тяжело. После учебы — сразу смена допоздна. Приходила с работы и с непривычки буквально с ног валилась, а надо было садиться за учебники и готовиться к завтрашним занятиям. Спала я от силы по четыре часа.

И люди попадались разные: и хамы, и пьяные, и наглые.

Но были и плюсы. Причем очень весомые. Почти сразу мне дали от депо комнату в общежитии. Обшарпанную, убогую, но зато свой угол. А еще я могла теперь бесплатно ездить на общественном транспорте.

* * *

О Коле я вспомнила лишь зимой, незадолго до Нового года, когда получила очередное письмо от Зои.

Даже ей я писала теперь очень редко — времени ни на что не хватало, а каждую свободную минутку я норовила подремать хоть немного.

Да и рассказывать ей про свои тяготы не хотелось. Зачем ее тревожить? Она и так нервничала и боялась — у нее уже подходил срок рожать.

А в последнем письме она вдруг написала новости про Андрея.

Его дело и правда пересмотрели. И срок ему уменьшили до трех с половиной лет. Оказывается, это они — Зоя с Лёшей — нашли и оплатили того адвоката.

А еще я узнала, что всё получилось благодаря Коле Мальцеву. Он дал показания в защиту Андрея. Пришел к адвокату сам, по своей воле, и рассказал ему правду.

Я прочитала Зоино письмо на два раза. Потом выдернула листок из тетради и небрежно — почерк у меня испортился — написала: «Здравствуй, Коля…».