25

— Что? — одними губами спросила я, едва понимая, что сказал Коля.

— Мираж принадлежит Кузьминскому.

С минуту я сидела как каменный болванчик, ошарашенно на него уставившись.

У меня буквально выбило пол из-под ног, когда я увидела Андрея. Его присутствие не давало даже дышать нормально. Я чувствовала его кожей и всеми нервными окончаниями. Казалось, что за спиной у меня мощнейший источник радиации, который меня иссушивает и убивает своими волнами.

Но Колины слова, когда до меня наконец дошел их смысл, просто оглушили меня. Это как удар наотмашь, резкий, неожиданный и сокрушительный.

Я открыла и закрыла рот, так и не сказав от шока ничего.

— Только тихо, — попросил Коля. — Дома поговорим, хорошо? Этот ресторан тоже его. Доложат еще…

Он кивнул на проходящую мимо официантку и, поймав ее взгляд, натужно улыбнулся.

— Кузьминский теперь в городе хозяин… вместо Кемаловых. Я сам был потрясен, когда приехал и узнал…

Нам принесли шашлык, овощной салат, запеченный на гриле картофель. Но в меня ничего не лезло.

Я и Коле не дала поесть нормально. Потому что вслед за тяжелым оцепенением меня вдруг начало трясти как от озноба. Мне казалось, я на самом деле заболеваю. Вся горю и никак не могу унять лихорадку.

— Коля, мне что-то плохо стало. Поехали домой? Пожалуйста?

Он не на шутку встревожился. Подозвал официантку, попросил счет.

Мы поднялись из-за стола. Оставалось самое сложное — пройти мимо них. Мимо Кузьминского и его дружков.

Пока они нас не видели, потому что сидели недалеко от входа. Пили, разговаривали, смеялись.

Я отвела взгляд, моля, чтобы они нас так и не заметили.

— Что с тобой, Алиса? — волновался Коля, чувствуя мою дрожь.

— Не знаю, — ответила я глухо. — Просто вдруг стало плохо.

— Может, в дороге просквозило? Давай заедем в аптеку? А то дома нет ничего из лекарств.

Я бездумно кивнула, приближаясь к их столику на подгибающихся ногах. Мне казалось, я иду по минному полю. И зачем я только напялила туфли на каблуках?

Коля то и дело обеспокоенно заглядывал мне в лицо.

— Ты страшно побледнела…

Еще бы.

— Саня, ты сильно-то не налегай.

Почти поравнявшись с их столиком, я услышала голос Андрея. Такой до боли знакомый, ничуть не изменившийся за эти годы. И внутри всё болезненно съежилось.

— Не забыл, что нам завтра с тобой пре… — со смехом продолжал он и вдруг резко замолк.

Я старалась смотреть прямо перед собой, хотя ничего не видела, словно перед глазами стояла пелена. Запрещала себе даже коситься в их сторону, но в тот момент, когда он так внезапно замолчал, мой взгляд против воли метнулся к нему. Будто его силой притянуло. И я не успела среагировать вовремя.

Глупо, очень глупо. Я и так едва держала себя в руках. Напряглась до предела, чтобы идти более-менее ровно и твердо. И то пришлось держаться за Колю.

А тут напоролась на его взгляд, и в меня будто горячей волной ударило. Едва с ног не сшибло.

Андрей смотрел на меня неотрывно и, наверное, даже с удивлением. Хотя точно судить не берусь — я почти сразу отвернулась, судорожно вцепившись в Колин локоть.

«Уведи меня отсюда, пожалуйста, скорее», — мысленно попросила я мужа. Потому что все еще чувствовала на себе взгляд Андрея.

— Оба-на, — присвистнул один из его мерзких дружков. — Это что, та самая…

Дальше я не слышала. Мы наконец вырвались из зала на волю. Только на улице я смогла наконец вдохнуть нормально.

Я жадно глотала воздух, а озноб все никак не стихал. Коля помог мне сесть в машину. Тронулся с места.

— Это из-за него, да? — спросил один раз, а затем до самого дома вел молча. И я благодарна ему, что он не стал пытать меня расспросами. Дал время успокоиться и собраться с мыслями.

Уже дома я нашла в себе силы поговорить. Не знаю, что из этого вышло. Но как могла, постаралась донести до него, что это встреча была для меня неприятной и болезненной. Да вообще шоком. Просила поверить, что к Кузьминскому у меня давно нет нежных чувств. И моя воля — я бы вообще больше никогда его не видела. И я не кривила душой, я сама так думала.

Всё, что я испытывала сейчас к Андрею, это горечь и глубочайшее разочарование, почти презрение…

Как пылко он раньше рассуждал о порядочности и справедливости, о добре и зле. Даже смешно теперь.

Еще до того, как он узнал правду о своих родителях, у Андрея не раз проскальзывало осуждение во взгляде, в тоне, да что уж, и в словах. Мол, у него принципы, а я вот не так на людей смотрю, не так разговариваю, не так отношусь. Считал меня заносчивой и избалованной. Просто тогда я не хотела ничего замечать, слепая от любви.

В конце концов он бросил меня самым подлым и жестоким образом из всех возможных, ничего мне не объяснив. Сделал из меня дуру и посмешище. Я бегала за ним, вымаливала любовь и внимание, а он молчал. Ни слова мне не сказал. Зато дружкам своим за моей спиной рассказывал, что бросил меня.

Сразу, как будто вчера, вспомнилась сцена у школы. Его друзья кричали на весь двор при моих одноклассниках: «Андрюха тебя бросил, вот ты и не хочешь ему помочь».

Вспомнилась и его подруга Маша, которая в лицо швыряла мне унизительные подробности про наши отношения.

Он просто растоптал нашу любовь. И всё потому, что папа помогал преступникам Кемаловым. Я в этом не сомневаюсь. Андрей считал это мерзким и отвратительным настолько, что и я в его глазах стала виноватой. Такой же как они испачканной в грязи.

И даже это я бы могла понять, пусть и с горечью. Я так себе и говорила все эти годы: он просто такой человек, принципы для него важнее чувств, важнее всего остального. И несмотря на боль и обиду, уважала в нем эту черту. Считала, что это жестоко, но благородно.

Но теперь… у меня даже слов не находилось. Он, презиравший Кемаловых и всё, что с ними связано, сам стал таким. Истребил их, чтобы здесь заправлять. Как такое возможно? Как это больно и как это страшно…

Я не выдержала и заплакала. Коля утешал меня, клялся в любви, заверял, что всё будет хорошо. Но мы оба уже понимали, что ничего хорошего не будет.

— Коленька, умоляю, давай отсюда уедем? Прямо завтра! — горячо просила я. — Я не могу тут, не хочу…

— А как же работа?

— Уйди со службы! Мы найдем тебе другую работу, в Иркутске. Пусть не в органах, какая разница… И я пойду работать… справимся…

— Но так сразу нельзя… Алиса, милая моя, ты просто переволновалась. Тебе нужно успокоиться. А я что-нибудь придумаю. Я не отказываюсь, нет. Мы обязательно уедем, раз тебе тут так плохо. Просто я не могу всё бросить прямо завтра. Дай мне хотя бы немного времени.

Я согласно кивнула. Он прав. Это была просто сиюминутная истерика. Мы не должны сбегать, всё бросив, только потому что Кузьминский стал бандитом. Пусть Коля утрясет свои дела, уезжать надо по-человечески.

* * *

На следующее утро мы с Колей, как он и планировал, ездили по магазинам. Набрали продуктов на неделю вперед, разных бытовых мелочей, кое-что из посуды.

В мебельном купили шкаф, а вечером собирали его на пару по инструкции. Помощница из меня, конечно, так себе, только подать, подержать, принести. Но Коля сказал, что без меня бы не справился.

Утром он уходил на работу, а я все эти дни занималась домом. Наводила уют, раскладывала вещи, готовила еду. И всё было хорошо, почти как раньше, только мысль о Кузьминском занозой сидела в груди, отравляя мою жизнь. Хотя я всеми силами старалась заглушать это ноющее, тягостное чувство.

Коля приходил с работы поздно. Жаловался, что слишком много дел сейчас. Быстро с ними расквитаться не получится.

Но в пятницу он, как и обещал, пришел пораньше. Мы собирались в театр. Тут Коля угадал. Я и правда всегда любила ходить в театр. В Иркутске я частенько вытягивала его в филармонию или органный зал. Сам Коля не большой ценитель, ему ближе кино. А тут, надо же, вспомнил, проявил инициативу, купил билеты.

По такому поводу я надела единственное нарядное платье, что взяла с собой. Оно на узких бретельках, длинное, почти в пол, из тонкой серебристой ткани, струящейся по фигуре. Плечи, шея и спина открыты. Поэтому я не стала забирать волосы, а оставила их распущенными.

Коля брился в ванной, а когда вышел, чтобы что-то сказать, застыл с открытым ртом. Потом сморгнул и произнес:

— Какая же ты красивая…

Театр у нас небольшой, с иркутским никакого сравнения. Да и не сильно популярен среди местного населения, насколько я помню. В детстве мы с папой и сестрами ходили на спектакли по Вампилову, и хорошо, если хотя бы треть зала была занята.

Но сегодня здесь, казалось, собралось полгорода. Я даже удивилась, откуда вдруг столько любителей оперетты?

Мы поднялись с Колей в нашу ложу. Места, правда, оказались не самые удачные — сбоку. Не лучший обзор. Но не беда. Я все равно сидела в предвкушении. И соседи достались вполне приличные — пожилая солидная пара. Они тут же развернули программки и стали читать.

— Может, тоже программку купим? — спросил Коля. — Там предлагали, я что-то отвлекся…

— Да, наверное, сходи купи себе, — сказала я. Либретто я знала, а вот он — вряд ли.

Коля ушел. Я принялась оглядывать сверху зал, замечая то там, то тут знакомых. Внизу обнаружила парочку — Леру Русакову и Женьку Сухарева. С Лерой мы давно прекратили общаться — по моей вине. После всего, что случилось, я намеренно отсекла всех, кто напоминал бы мне о прошлом. Лера несколько раз звонила, потом перестала. Но сейчас я была рада ее увидеть. И поставила в уме пометку потом позвонить ей. Может, даже встретиться.

Центральная ложа сначала пустовала. А потом я увидела, как туда вальяжно вошел Андрей Кузьминский. И не один. С ним была женщина. Его женщина…