27

Не знаю, откуда взялось это гнетущее чувство вины…

Я ведь правда не предавала ни себя, ни Колю. Не врала ему. Не стремилась встретиться с Кузьминским. Даже наоборот! Не тешила себя мечтами и иллюзиями. Да я и в мыслях не позволила бы себе ничего подобного. Я поставила на нем крест давно и окончательно.

Но когда Коля вышел в коридор и увидел нас с Андреем, его лицо исказилось судорогой и в мгновение ока стало мертвенно бледным, даже каким-то землистым. И я невольно почувствовала себя виноватой. Наверное, потому что из-за меня ему так больно.

Я метнула в Андрея уничижительный взгляд — какого черта он ко мне подошел? Сидел бы там со своей блондинкой. Поздороваться ему захотелось! Только разрушает все и портит!

Бедный Коля сейчас наверняка думает, что мы сговорились. Что я специально вышла, чтобы увидеться с Кузьминским.

Я быстро подошла к мужу, который застыл как каменное изваяние, глядя на нас страшными глазами. Он ничего не говорил, не шевелился, но по нему было видно, как его изнутри всего ломает.

— Идем, Коля, — я взяла его под руку и потянула в ложу. Но он как будто прирос к полу и ни на что не реагировал.

Наверное, в этот момент моя неприязнь к Кузьминскому полыхнула в груди настоящей жгучей ненавистью.

— Коля, — тщетно дергала я мужа за рукав.

И тут Андрей подошел к нему, такому сейчас уязвимому и сломленному. Я тотчас напряглась, готовая осечь его. Но Кузьминский лишь бросил со снисходительной усмешкой:

— Расслабься, Коля, — даже его имя он умудрился произнести так, будто это оскорбление. — У меня с твоей женой ничего нет и быть не может. Я просто решил подойти к ней и поздороваться как с бывшей одноклассницей. Исключительно из вежливости. И всё. Так что живи спокойно.

Я затянула Колю обратно в ложу, извинилась перед пожилой парой за нашу возню.

Он послушно сел и даже смотрел на сцену, но вряд ли что-нибудь понимал. Он как будто заледенел.

Да и я, как бы ни любила Кальмана, с трудом понимала, что происходит на сцене. Едва различала голоса актеров. Зато голос Кузьминского ясно и отчетливо до сих пор звучал в голове, заставляя сердце мучительно сжиматься.

Во время антракта мы с Колей, не сговариваясь, остались в зале. Я пыталась с ним разговаривать, и он даже как будто слышал и что-то отвечал, но я видела — мыслями и переживаниями он был не здесь.

Наверное, он бы так остро не отреагировал на нашу встречу с Андреем, если бы не те глупые письма.

После того, как Коля их нашел, я разрешила ему сжечь, порвать, выбросить, распорядиться ими как угодно, чтобы он понял — они для меня ничего не значат. Но для него, видимо, все было не так. Глубже, болезненнее.

Когда мы вернулись домой, Коля долго сидел в ванной, я даже тревожиться начала. Потом вышел, но все такой же, наглухо замкнувшийся в себе. Лег спать, но на самом деле долго лежал без сна, неподвижно, глядя в потолок.

Впрочем, я и сама не могла уснуть. Слишком много переживаний подкинул сегодняшний день. Душа до сих пор ныла.

Против воли я вновь и вновь возвращалась мыслями к встрече с Андреем.

Зачем он все-таки подошел? Я бы поняла, если бы мы столкнулись и остановились переброситься парой фраз. Но он оставил свою спутницу, специально пришел к нашей ложе, стоял и ждал, чтобы что…? Просто поздороваться? С дочерью преступника и убийцы, от которой он когда-то не чаял избавиться?

Потом вспомнились его слова, сказанные Коле: ничего нет и быть не может… бывшая одноклассница…

И ведь все верно он сказал — нет и быть не может. Я бы говорила то же самое, но почему его слова так укололи?

Может, потому что для меня он все равно не был и никогда не будет просто одноклассником. Он был для меня всем. Целым миром, которым я жила и который в одночасье рухнул, разлетевшись на осколки.

А Андрей этой «бывшей одноклассницей» как будто низвел и обесценил все прекрасное и болючее, что было между нами. Или просто вычеркнул.

На следующий день Колю все-таки удалось мало-мальски растормошить. Я приготовила его любимые оладьи — мелочь, а его всегда это очень трогало, как и вообще любое, самое пустяковое проявление заботы.

И сейчас он тоже потеплел, ожил. Подошел ко мне со спины и обнял, уткнувшись носом в макушку.

Покормив его, я все же завела разговор:

— Коля, ты вчера сильно расстроился. И я тебя очень хорошо понимаю. Но и ты пойми. Я вышла тогда не из-за него, я вообще не знала, что его встречу. Это была случайность. То есть он, возможно, подошел намеренно, не знаю, но для меня увидеть его было полнейшей неожиданностью. И не думай, что мы предавались воспоминаниям или что-то еще, нет. Он спросил, давно ли я приехала и надолго ли, и как у меня дела. На этом все. Потом я сказала, что нам не о чем разговаривать и собралась вернуться в ложу, как вышел ты. Коленька, я бы никогда так с тобой не поступила. Я бы не стала за твоей спиной…

Коля снова меня обнял. Он сейчас напоминал мне ребенка.

— Я знаю… Просто я так сильно тебя люблю… и так боюсь тебя потерять… А он… если захочет, он что угодно может сделать, лишь бы своего добиться. Он всего добивается. Он — страшный человек, — взволнованно частил Коля. — Одно то, как он уничтожил Кемаловых… всех… Просто отнял всё, что у них было… А судья Денисов… что с ним стало…

— А что с ним стало?

— Они же ворвались к нему в дом среди ночи и устроили над ним судилище. Он им деньги предлагал, откупиться хотел. Хотя деньги они забрали, не побрезговали, а его… Я даже представить не могу, что они ему устроили, но он не выдержал. Его прямо там инсульт разбил. Теперь Денисов лежит как овощ.

— И почему им это с рук сошло?

— Да потому же, почему сходило и Кемаловым.

— Зачем же ты, зная все это, ходил в его клуб?

— Да я понятия не имел сначала, что это клуб Кузьминского. Парень один с работы позвал. А что мне было делать? Я с тоски уже на стены лез. Ну и ходил по дурости. Потом уже узнал, но… — Коля замялся, посмотрел на меня подавленно. — Но я не буду больше. Я же слово дал.

Я кивнула, мол, верю.

Коля долго молчал, а потом произнес обреченно:

— Я боюсь, что он тебя у меня заберет.

— Что значит — заберет? Я же не вещь.

— Я видел, как он на тебя смотрел…

— Коля, если тебе моих слов недостаточно, ты же помнишь, что он сказал. Ничего у нас нет и быть не может.

Но Коля меня будто не слышал, продолжая свою мысль:

— А еще раньше, когда только приехал из Иркутска, столкнулся на улице с ними — Кузьминским и его дружками. В ларьке. Я пиво покупал. Был поздний вечер. И тут подошли они. Пока Кузьминский с продавщицей о чем-то там мило разговаривал, они увязались за мной. Стали предъявлять, будто я кого-то насиловал. В общем, несли какой-то бред. Просто искали, до чего бы докопаться. За то, что я тогда на них заявил. Жаль только, что их не закрыли…

Всякий раз Коля, вспоминая, страшно негодовал, что друзья Андрея отделались условным сроком. Но в то время общественность очень бурлила. Для всех эти оборванцы — по-другому даже называть их не хочу — были народными мстителями, а погром дома продажного прокурора большинству виделся актом высшей справедливости.

Сам Коля тоже вскоре попал под раздачу за то, что изменил показания и пошел против своих. Нарушил цеховую солидарность. С ним разговаривали через губу, ничего не хотели делать. Высмеивали, мол, опять на него напали и машину разбили, а через пару месяцев он снова передумает. Вот и двигалось дело ни шатко ни валко.

— Они тебе что-то сделали? — спросила я.

— Не успели — появился Кузьминский и остановил их. Я поблагодарил его, а он сказал, что не стоило мне возвращаться. Что я вообще жив-здоров, только потому что ты — моя жена. Правда потом, в «Мираже» он общался со мной обычно, ровно… ну, как со всеми.

— Забудь о нем. Ты отработаешь положенное, и мы уедем. И больше никогда с ним не встретимся…