38

Алиса

Я возвращалась домой из больницы с таким ощущением, будто за этот день превратилась в дряхлую немощную старуху. Даже походка у меня изменилась. Я вся сжалась, съежилась, точно на плечи мне легла неподъемная тяжесть. Я шаркала ногами, потому что каждый шаг давался с большим трудом. И ничего вокруг не замечала — не могла сосредоточить внимание ни на чем.

На перекрестке забыла про светофор, продолжая, не глядя, идти вперед, и чуть не попала под машину. Лишь пронзительный звук клаксона и грозный окрик водителя заставили меня мало-мальски встряхнуться.

Но дома опять навалилось безысходное отчаяние. Я кляла Колину дурость последними словами. Все, что я не высказывала ему и никогда не выскажу, со стоном выплакивала здесь, в пустой комнате, наедине сама с собой.

— Глупый ревнивец… дурак… какой же ты дурак… — вопрошала я сквозь слезы, сидя прямо на полу, привалившись спиной к стене. — Зачем, ну зачем ты туда поехал? Ты же нас подвел под монастырь. Ты все разрушил… семью, доверие, наше будущее, наши мечты… Уничтожил все хорошее, что у нас было и могло бы быть… Ради чего?

Наревевшись вдоволь, до икоты, я тяжело поднялась и, шатаясь, отправилась в спальню.

Там на трюмо стояла шкатулка с моими украшениями. Их было немного, но кое-что могло стоить неплохих денег. Золотые сережки с рубинами, цепочка с подвеской, перстень, обручальное кольцо. Этого, конечно, не хватит, но хоть что-то… Правда, где продавать всё это, я не имела ни малейшего понятия.

Оставались еще сбережения, но всего тысяч пять. Их я тоже достала и выложила перед собой на стол к украшениям. С минуту смотрела на всё это, размышляя, где можно раздобыть остальное.

Первая мысль была обратиться к Зое, но ее я отринула. У них и так с деньгами не густо, к тому же ребенка ждут. Да и нельзя её теперь волновать.

А, главное, Зоя наверняка отправит Лешу к Кузьминскому просить за нас, а я такого унижения не вынесу. И как-то это… не знаю, трусливо будет, что ли — чужими руками разгребать свои беды. Уж лучше я сама с ним поговорю.

Могу представить, как Андрей там торжествует. Осрамил и растоптал ненавистного, презираемого мента и заодно меня, дочь его заклятого врага. Макнул в грязь, да что там — утопил в этой грязи. С лихвой отплатил за свое уязвленное самолюбие и сейчас упивается, наверное, властью и нашим позором. Ждет, что я приползу к нему умолять простить Колин долг и вернуть оружие. Ведь знает, конечно же, что таких денег у нас нет и быть не может…

Перед глазами тотчас встало его лицо в нашу последнюю встречу — как он смотрел на меня, когда произносил: «Ты стала настоящей папиной дочкой». Смотрел так, словно я воплощаю собой всё, что он считает недостойным и гадким.

А самое невыносимое, что мне все равно придется идти к Кузьминскому. Нет. Не вымаливать списать этот долг — никогда я такого не сделаю, скорее язык себе откушу. Я отдам ему всё до последней копейки, всё, что он выиграл у Коли. Вот только узнаю, сколько он ему все же должен. А вот отсрочку, как это ни горько и ни тошно, но придется просить.

А вдруг он затребует рассчитаться быстро?

Да нет, не хотела я в это верить, Кузьминский не может быть настолько мелочным. Не такой он.

* * *

Несмотря на то, что предыдущую ночь я не спала, ждала Колю, сейчас тоже не смогла уснуть ни на минуту. Меня всю ломало от мысли, что завтра придется идти к Кузьминскому на поклон, смотреть в его глаза, выпрашивать отсрочку, унижаться.

До утра я металась в постели, задыхалась, изнемогала. А с рассветом встала совершенно больная.

Взглянула на себя в зеркало и ужаснулась. Серое лицо, воспаленные глаза. В гроб краше кладут.

Еще решит, что я специально на жалость давлю.

Нет уж. Надо как-то привести себя в божеский вид, сказала я.

Контрастный душ помог взбодриться и добавил хоть немного цвета бледной коже. Волосы я просто высушила, а вот с макияжем заморочилась всерьез. Так тщательно не красилась уже давным-давно. Но получилось неплохо — и болезненную бледность удалось скрыть, и, вроде, выглядело все более-менее естественно. Только губы подкрасила чуть ярче, чем хотелось бы, чтобы красные глаза не так выделялись.

Платье я надела самое обычное — летнее, на тонких бретельках, цвета морской волны. И к ним босоножки на небольшом каблуке.

Когда закончила со сборами, было уже одиннадцать утра, начало двенадцатого.

До «Миража» я шла пешком. И с каждым шагом сердце колотилось всё быстрее и быстрее, а под ребрами противно тянуло. На подходе к клубу меня и вовсе трясло изнутри.

«Никто меня там не убьет, успокойся. Просто спокойно поговорим и все», — убеждала я сама себя, пытаясь совладать с растущей нервозностью. Но тщетно. У меня даже ладони взмокли.