40

Вслед за охранником я поднялась по лестнице на второй этаж. И ступени, и полы в коридоре были устланы ковровой темно-бордовой дорожкой, скрадывающей шаги. Стены обтянуты однотонным гобеленом кофейного цвета — во всяком случае так казалось в приглушенном свете настенных бра. А другого освещения здесь не было.

Ясно, что на первом этаже развлекалась публика — там и бар, и столики для посетителей, и сцена с пилоном. Игорный зал, как я поняла, располагался от центрального входа по другую сторону. Я успела краем глаза заметить, когда мы проходили мимо.

Второй же этаж больше всего напоминал коридор какого-нибудь отеля, где по обе стороны — два ряда дверей из массивного темного дерева с позолоченными ручками. Номера. Там даже циферки сбоку имелись, тоже металлические с позолотой.

В общем-то не трудно догадаться, что это за номера. Видимо, там за отдельную плату мог уединиться какой-нибудь гость с понравившейся девушкой. Всё здесь — и обстановка, и сама атмосфера — отдавало не только достатком, но еще и чем-то интимным и даже пошлым. И находиться здесь было противно до невозможности.

Мягко ступая, охранник остановился у одной из дверей примерно в середине коридора, на которой не было цифр, и негромко постучал. Мне послышалось приглушенное «Да».

Затем открыв передо мной дверь, он посторонился, предлагая пройти внутрь номера.

Непроизвольно задержав дыхание, я переступила порог. Охранник остался снаружи, тихо затворив за мной дверь.

Это оказалась просторная комната с двумя большими окнами. И хотя они были отчасти прикрыты жалюзи, света все равно здесь было достаточно. А после полутемного коридора — так и вовсе.

Прямо напротив двери стоял коричневый кожаный диван, перед ним — журнальный столик. И это всё, что я успела заметить. И то только потому, что эта часть комнаты сразу попадала в поле зрения.

Андрей же находился справа. Я это прежде всего почувствовала, потом уже увидела.

На некоторое мгновение я замерла. Ноги вдруг предательски ослабели, а внутренняя дрожь стала попросту невыносимой. Сердце же так громко колотилось, что кроме его стука я ничего не слышала.

Мне едва достало сейчас мужества и уверенности посмотреть на Андрея. Он сидел в кресле за рабочим столом, большим и массивным. Как важная персона, хотя именно так он себя, видимо, и чувствовал. Сидел расслабленно, откинувшись на спинку кресла, и наблюдал за мной со своего места, как сытый кот за мышкой, которую прямо сейчас съесть неохота, а вот позабавиться — будет интересно.

Я и так волновалась до полуобморока, а под его пристальным изучающим взглядом мне стало совсем нехорошо.

Наконец, кое-как совладав с собой, я приблизилась к его столу. И первое, что сделал Кузьминский — это усмехнулся. Небрежно так. Мол, ну вот ты и пришла в мой притон, где зарекалась никогда не появляться, да еще и в роли униженной просительницы.

И эта его усмешка ранила меня гораздо сильнее, чем оскорбления его быдловатого дружка. Я бросила на него острый взгляд, мысленно вопрошая: «Ну ты-то как так можешь? В кого же ты превратился?».

Он же меня откровенно разглядывал. И это еще больше шокировало.

Оценивающий взгляд прошелся по коленям, бедрам, животу, груди, шее, отчего я почувствовала себя словно голая.

Ему понравилось, как я выгляжу. В его глазах промелькнуло что-то вроде мужского восхищения. Вот только в этом месте и в этой ситуации оно ничуть не льстило, а наоборот. Даже как-то унижало.

Меня внутренне передернуло.

Потом меня обожгла мысль: а вдруг он тоже считает, что я пришла предлагать себя взамен Колиного долга? Потому и смотрит так. Да и его мерзкий дружок ничуть не удивился моему появлению и сразу слишком уверенно обозначил мою цель.

Продолжая меня разглядывать, Кузьминский выжидающе молчал, плохо пряча улыбку. Мол, ну давай, проси, я слушаю…

В общем-то я и так не рассчитывала, что он поможет мне начать разговор хотя бы какой-нибудь дежурной фразой — в конце концов, он и не обязан, это же не ему надо, а мне. Но вот такое его выражение просто дезориентировало.

Нет, я могу понять его мотивы — я его оскорбила и унизила сама, а теперь мне от него что-то надо, но все же я считала его более великодушным.

Не зная, как начать, я открыла сумочку и достала деньги, все, что насобирала.

А вот этого уже он никак не ожидал. Ленивая полуулыбка сразу сошла с губ, и даже брови поползли наверх. Видимо, и правда рассчитывал на кое-что другое.

— Что это? — спросил он, глядя на стопку купюр с явным недоумением.

— Деньги, — холодно ответила я. — Пока столько. Но не беспокойся, я верну тебе все до копейки.

Его это почему-то так ошарашило, что я испытала пусть крохотное, но удовлетворение.

— Здесь пять тысяч триста. Сколько мы тебе еще должны? Пятнадцать тысяч?

Он озадаченно хмурился, явно не зная, как на это реагировать. Потом все же кивнул.

— Я постараюсь найти эти деньги в течение месяца. Ты можешь дать нам отсрочку?

Он сморгнул и снова кивнул.

— И насчет табельного. Не сообщай, пожалуйста, на службу Коле. Пусть будет у тебя залогом. Хорошо?

Он в третий раз кивнул. Потом наконец к нему, видимо, вернулся дар речи.

— И ты поэтому пришла? — спросил обескураженно.

Тут уж я не удержалась и вернула ему усмешку, несмотря на горечь в душе.

Такого он, значит, обо мне мнения? Ладно, его дружок, но он…

— А ты что думал? Что я буду тут унижаться и вымаливать простить нам этот долг? У тебя? Ты правда так думал? — у меня снова вырвалась усмешка. — Никогда этого не будет. Как я уже сказала, отдам всё. А за отсрочку спасибо.

Он потемнел лицом. Видимо, мои слова его задели. Взгляд же сделался таким ледяным, что, казалось, в самой комнате стало холодно.

— Отсрочку я дам с одним условием, — произнес он.

— С каким? Если нужно, я дам расписку. Или у нотариуса…

— Ты должна будешь ваш долг отработать здесь.

— Ч-что? Что, прости? Отработать? Здесь? — повторяла я, ушам своим не веря.

— Именно так.

Я растерялась и не сразу нашлась, что ответить. Его слова повергли меня в такой шок, что ни одной связной мысли в голове не осталось. Это вот так он решил отыграться за оскорбленное самолюбие?

— Ты… сейчас это серьезно? — часть меня все еще отказывалась верить, что он мог вот так поступить. Заставить меня работать на себя в этом притоне…

— Абсолютно.

Лицо мое полыхало огнем, как от пощечин. И в груди горело, даже дышать стало трудно.

— И кем же? — нашла в себе силы и спросила я.

С минуту он молчал, будто колебался. Даже не так, будто боролся сам с собой. Желваки так и ходили под кожей. Но потом он отвел глаза и сухо сказал:

— Будешь убирать коридор и комнаты на втором этаже.

Я смотрела на него во все глаза, но он больше ни разу не взглянул на меня. Открыл какую-то папку и стал перебирать бумаги, продолжая говорить будничным тоном.

— Приступай завтра. На рабочем месте ты должна быть в девять утра. В конце коридора комната для горничных. Там завтра тебе всё выдадут и объяснят твои обязанности. Я понимаю, что ты к такой работе не привыкла, но на самом деле здесь нет ничего сложного. На этом всё. Можешь идти.

Несколько секунд я смотрела на него, затем быстро вышла из кабинета.