63

Полтора года назад… всего полтора, хотя, по ощущениям, прошла целая вечность… в самый разгар нашей войны с Кемаловыми я заехал в кафе одного давнего знакомого. Дениса Банщикова. Его в то время тоже Кемаловы сильно напрягали, требуя платить за «крышу» какие-то немыслимые деньги.

Мы с ним договорились о встрече заранее. Заняли столик недалеко у входа — у барной стойки слишком громко играли колонки и мешали разговору. Одна из официанток принесла нам обед. И я буквально на минуту отлучился в уборную помыть руки.

А когда я возвращался на место, в кафе вбежал какой-то парень. Мелкий, юркий цыганенок лет восемнадцати. В окно, возле которого мы сидели с Денисом, я успел увидеть Пашу Кемалова, он ждал парня в машине, на водительском месте, с опущенным стеклом и пристально вглядывался. Хотя увидеть ничего не мог — снаружи окна в кафе были зеркальными.

Я не знаю, меня ли они тогда выследили, или это был привет для Дениса, но парень быстро что-то швырнул на пол рядом со входом и выскочил на улицу. Никто ничего не успел понять. А я был слишком далеко. Бросился туда, но вскоре раздался взрыв. Это была граната.

До сих пор помню те ощущения. Хлопок — и перед лицом вспыхнул ослепляющий белый свет, который тут же «выжег» глаза. И тотчас мощная ударная волна прошла сквозь тело, мышцы, кости, органы. Меня, как щепку, отшвырнуло назад. Все звуки при этом погасли, потому что барабанные перепонки порвались мгновенно. Несколько секунд мир казался неестественно тихим, а затем эту мертвую тишину сменил пронизывающий оглушительный звон. А со всех сторон посыпались осколки стекла, бетонное крошево, обломки мебели.

Густая пыль встала плотной завесой, забила нос, глотку, легкие. Я не мог дышать, каждый вдох, даже мелкий, поверхностный, давался с нечеловеческим трудом. Но это было чуть позже. А в самый пик мозг просто отключился. Я был настолько дезориентирован, что какое-то время не понимал, где нахожусь, сижу я, лежу или стою. И вообще — умер или жив. Не было ни единой связной мысли. Одно лишь животное ощущение, что произошло что-то ужасное.

Потом, конечно, пришло и осознание произошедшего, и способность мыслить и шевелиться, и боль, хотя мне повезло — я отделался лишь парой сломанных ребер и мелкими ранами. В отличие от Дениса Банщикова, который скончался на месте, и еще троих пострадавших, которые хоть и выжили, но получили увечья.

Этот день намертво впечатался в мою память. Но отчетливее всего я запомнил вот это полное оглушающее онемение, тотальный коллапс всех органов чувств. И вот сейчас, после признания Толяна, я испытал это вновь.

Я смотрел перед собой и ничего не видел, словно ослеп. Не мог вдохнуть, будто легкие опять контужены. Не мог до конца осознать то, что он сказал. И даже в ушах стоял такой же невыносимый звон, сквозь который стучали рефреном его слова «Мы чуть не убили Алису».

Постепенно звуки и краски возвращались. А в груди поднималась и нарастала жгучая, разрушительная волна, до боли сжимающая сердце.

— Андрюха, прости нас, пожалуйста, — в который раз повторил Толян, опустив низко голову.

— Уйди. Просто уйди, — выдавил я не своим голосом.

Я не мог сейчас на него смотреть, не мог больше его слышать. Физически не мог выносить его присутствия. Мне хотелось стереть это виноватое выражение с его лица, заставить замолкнуть, скрутить его, раздавить…

И я едва себя сдерживал. Хотелось крушить все, ломать и рушить. Внутри жгло так, будто по венам шпарил кипяток. Нет, кислота, разъедающая меня изнутри.

Толян наконец убрался, а я обессиленно опустился в кресло, заново прокручивая в голове то, что он рассказал, слово за словом. Будто был там сам, я видел озверевшую толпу возле дома Алисы. Представлял себе, какой ужас в ту ночь пережила моя девочка. Как ей было страшно, больно и плохо. И меня самого ломало и корежило, и больше всего — от бессилия. Я не смог ей помочь. Не смог защитить. Даже от собственных друзей…

Я уезжал из клуба как больной. Не знал, как посмотрю Алисе в глаза. Какие слова скажу.

А еще был Коля…

Коля, которого я втаптывал в грязь. Которого самого считал грязью.

Коля, который спас мою Алису. И, выходит, спас меня. Я ему обязан всем.

По дороге домой я заехал сначала к Коле. Звонил, стучал, но из его квартиры не доносилось ни звука. Я уже хотел уйти, но на всякий случай толкнул дверь. Она почему-то оказалась не заперта. Я прошел внутрь.

Колю я обнаружил в большой комнате. Он лежал прямо в брюках на диване, лицом к стене. Но не спал.

На журнальном столике перед диваном комом лежала залитая чем-то рубашка. Там же я заметил его табельное. На всякий случай убрал в шкаф. Потом взял стул, придвинул к дивану и сел.

— Что тебе надо? — спросил Коля.

— Я хочу извиниться перед тобой.

Он молчал.

— Я был неправ. Я думал ты… — я осекся. Почему-то не повернулся язык сказать, что считал его насильником и последней мразью. — Я ошибался на твой счет. Я плохо относился к тебе, потому что не знал, какой ты человек. Это меня не оправдывает… наоборот. Я сильно виноват перед тобой. С моей подачи в городе многие считали тебя… недостойным. Я все сделаю, чтобы это исправить. А еще хочу, чтобы ты знал, я очень благодарен тебе.

Коля издал лишь какой-то малопонятный звук.

— Ты можешь думать про меня что угодно, можешь ненавидеть меня. У тебя есть на это полное право. Но все равно знай, что я всегда буду относиться к тебе с уважением. И… был бы рад стать твоим другом.

Коля тяжело поднялся, сел. А я вдруг заметил у него на боку большой шрам — красновато-синюшный, выпуклый и очень характерной формы. Я такой видел у одного заключенного. Того пытали раскаленным утюгом.

Я уставился на этот шрам в растерянности.

Коля же, не глядя на меня, произнес устало:

— Не за что меня уважать. Я не должен был показывать тебе ее письма. Это ведь такое личное… Я думал, что делаю это ради нее. Я думал, ты там… обижаешь ее…

— Откуда это у тебя? — показал я на шрам. — Это же ожог?

Коля отмахнулся, мол, ерунда, о которой не стоит и говорить.

— Эти письма Алиса мне отдала сама. Сказала, чтобы сделал с ними, что захочу. Я хотел их сжечь, уничтожить, но так и не смог…

— Я, Коля, не о письмах сейчас. Я о том, что ты спас Алису. Если бы не ты… я даже подумать об этом не могу…

Он воззрился на меня с легким недоумением. Потом сообразил.

— А, так ты про тот случай. А разве ты об этом не знал? Это ж твои дружки ее чуть не угробили.

— Не знал.

— Получили условку. Считай, ничего не получили.

Мы говорили с ним еще около получаса. Потом мне пришло смс от Алисы. Я украдкой прочитал: «Когда ты приедешь домой? Я соскучилась».

В груди сразу защемило от нежности. Все, что она пережила, это ужасно. И я страшно виноват перед ней, что не смог ее оградить от беды. Но при всем желании я не смогу изменить то, что уже случилось. Зато смогу никогда не допустить это снова. Буду всегда рядом, буду любить ее, защищать и беречь.

Уходя, я пожал Коле руку.

— Спасибо тебе еще раз. И если я когда-нибудь смогу чем-то тебе помочь…

Коля мотнул головой, мол, ничего не надо. И добавил:

— Просто сделай ее счастливой.