10

Два месяца спустя

Андрей

Дверь камеры с противным скрежетом распахнулась. Конвойный молча, коротким тычком втолкнул меня внутрь. И сразу же захлопнул дверь, гремя и лязгая замками.

Мужики, что сидят со мной в камере, как обычно встретили меня у входа плотным полукольцом.

На самом деле — не меня. Тут так заведено: когда открывают двери, при первых же звуках, все, кто находится рядом, тут же подрываются с мест и выстраиваются стеной. Закрывают собой остальных, которые в этот момент прячут запрещенку.

Но в первый день я подумал — меня встречают. И уже приготовился обороняться. Но мужики молча расступились и разошлись по своим шконкам, как только конвойный закрыл дверь.

На удивление, мне не было страшно. Даже в тот, первый день. Слишком быстро всё завертелось.

Да и думалось тогда совсем о другом: успели ли девчонки сбежать из города? Не гонятся ли за ними? И главное — почему Алиса была такой, чужой и отрешенной? Неужели это она меня сдала? Ведь менты приехали практически сразу, едва я подошел. Или ее папа постарался?

На допросе меня не били и даже особо не оскорбляли. Тип, что меня допрашивал, казался полусонным и вялым. Очень долго что-то строчил, лишь изредка поднимая на меня глаза как у снулой рыбы. И вопросы свои задавал будто на последнем издыхании. Я сам чуть не уснул, на него глядя.

В общем-то, я рассказал, как всё было. Скрыл только то, что поджог устроил не один. Думал, может, и Кемаловых вместе с Холичевым заодно повяжут, а их лавочку прикроют. Но теперь я уже знаю — на справедливость и честное правосудие можно даже не надеяться.

После нескольких часов допроса меня отвезли в СИЗО — мое обиталище эти последние два месяца, пока шло следствие.

Первый день в изоляторе, наверное, был самый тяжелый. Хотя ожидал я худшего.

Тогда, как только заключенные разошлись, я огляделся.

Камера показалась довольно большой, но темной и мрачной — крохотное зарешеченное окно под потолком пропускало совсем мало света. К тому же вонь стояла невыносимая, просто нечем дышать. И сидело здесь человек пятнадцать навскидку.

Напряжение — а всё это время я был как сжатая до упора пружина — быстро сменилось унынием.

В дальнем конце камеры за столом, заставленным алюминиевыми кружками, свертками, чашками, я заметил троих мужиков. С минуту они равнодушно меня разглядывали.

Затем один, жилистый, абсолютно лысый и весь в наколках, спросил:

— Кто будешь?

— Андрей Кузьминский, — назвался я.

— По какой статье?

— Сто шестьдесят седьмая, сто шестьдесят шестая и триста восемнадцатая, — перечислил я.

Они переглянулись, многозначительно хмыкнув.

— Да ты беспредельщик. Имей в виду, малой, лишние проблемы нам тут не нужны.

Затем потребовали подробностей. И после этого уже не хмыкали.

Тот же лысый указал мне на одну из верхних шконок, мол, занимай, располагайся.

За два минувших месяца я более или менее освоился. Человек ко всему привыкает, я тоже привык. К постоянному полумраку и вони, к скудной еде и даже к несвободе. Не мог привыкнуть только к несправедливости. Порой думал о том, что произошло, — и внутри всё закипало. И я клялся себе, что отомщу им. Всем и каждому.

Однако в камере я вел себя ровно. На рожон не лез. Случались, конечно, эпизоды. Но там уж — или ты, или тебя.

Кроме лысого и еще двоих, все оказались первоходами, как и я. И большинство — с легкими статьями, вроде аварийки. Но и среди первоходов имелся один старожил, уверенный и борзый. Сидел в изоляторе уже полгода в ожидании суда. Вменяли ему разбой. Статья его здесь уважаемая, вот он и выступал.

Правда перед рецидивами пресмыкался и лебезил, но остальных пытался гнобить.

Как раз с ним мы и схлестнулись еще в первый день. Тогда он подлез ко мне под горячую руку. Лысый и другие не вмешивались, наблюдали.

Ну и позже ещё раз была стычка с ним же — он чересчур шпынял одного дедка, проворовавшегося бухгалтера.

Ну а в целом меня никто не цеплял. Даже рецидивы. С ними я вообще довольно быстро наладил нормальный контакт.

Лысый — все его уважительно называли Череп — так и вовсе первое время меня опекал. Подкармливал понемногу, советы жизненные давал.

Несколько раз меня вывозили на допросы и следственные мероприятия. Навещал меня только адвокат — его мне назначили. Но у нас с ним получался разговор глухого с немым. Он всё давил, чтобы я честно признал всю вину, мол, потом учтется. Ну а я, в общем-то, и так ничего особо не отрицал.

Но буквально на днях состоялся суд, и впаяли мне по полной. Восемь с половиной лет. Прокурор просил девять. Но дело даже не в этом. А в том, что они умудрились настолько извратить факты и слепить из них доводы, которые противоречили здравому смыслу.

Тот усатый мент, Николай Мальцев, представил всё так, будто он был при исполнении, а я на него напал. Зверски избил, чуть не изуродовал. Просто потому, что мы, якобы, гуляли толпой, вели себя непристойно и вызывающе, а он, случайно проезжая мимо, сделал нам замечание. Про свои похождения — ни слова, ни намека.

Адвокат же не задал ему ни единого нормального вопроса. Да и в целом, всё, что я ему и следователю рассказывал — этого как будто не было. Ни похищения, ни Кемаловых, ничего.

Отец Алисы тоже расстарался. Выдал в конце гневную тираду о том, какой я опасный и непредсказуемый.

Меня же не покидало ощущение, что это какой-то спектакль, непонятно для чего разыгранный…

Когда вернулся в камеру после суда, не мог вообще ни с кем говорить. Потихоньку, конечно, отошел, но все равно…

— Не раскисай. Подай жалобу, — посоветовал Лысый. — Время протянешь. И пока ее рассмотрят, в «осуждёнку»** не переведут.

А сегодня, сразу после обеда, меня повели на КПП*. Я думал — адвокат по поводу апелляции. Да и вообще кроме него, меня никто не навещал.

Однако в комнате неожиданно оказался Юра Заболоцкий.

Он перебросился парой слов с конвойным, и тот вышел, предупредив:

— Юрец, пять минут! Я за дверью.

Затем Юра полушепотом произнес:

— Ну как ты? Жестят там с тобой?

— Да нет, не особо.

Я не знал, зачем он пришел, но все равно был ему рад.

— Ну слава богу. А я к тебе с важной новостью. Помнишь, того следака… Машукова? Ну, который вел дело твоего отца?

— Помню.

— В общем, когда тебя взяли… я туда тыкнулся, сюда… бесполезно. Пытался даже через свое руководство как-то помочь, чтоб попросили за тебя. Куда там… Они все повязаны, и прокурор, и судья… Попал ты, короче, Андрюха, крепко, но! — Юра просиял. — Я поехал к тому следаку. Рассказал про тебя. Мол, отца укатали, теперь и за его пацана взялись. Он, кстати, сказал, что ты у него был зимой, хорошо тебя помнит. В общем, я убедил его поехать в Иркутск, в областную прокуратуру. В общем-то, убеждать сильно и не пришлось. Терять ему уже нечего. А душу, видать, очистить хочется перед…

Юра на секунду взвел глаза к потолку.

— Вот он и согласился, — возбужденно продолжил он, подавшись вперед. — Не буду ходить вокруг да около. Короче, Машуков этот в областной прокуратуре дал признательные показания. Оформил явку с повинной и всё подробненько изложил, кто, где, когда, что делал. Сообщил, кто на самом деле убил твою маму, как ему дали взятку, чтобы он закрыл Виктора Сергеевича, хотя знал, что тот невиновен, как подтасовывал факты… Рассказал всё о роли Верника и о том, что он вообще с Кемаловыми связан… В общем, всё, как есть, выложил.

— И что? — выдохнул я с трудом — горло вдруг перехватило.

— И всё! — ликуя, воскликнул Юра. — Проверка из области нагрянула. Всё серьезно. Верника сегодня отстранили от должности…

* КПП — камера приема посетителей

** осуждёнка — камера в следственном изоляторе для тех, кому уже вынесли на суде обвинительный приговор, и они дожидаются отправки на этап. В СИЗО подследственные и осужденные содержатся в разных камерах. Для осужденных условия содержания гораздо хуже и жестче.