ГЛАВА 17

Марк

В нашей квартире ничего не изменилось. Все та же мебель, обои, обстановка и даже запах тот же. Пахнет теплотой, уютом и Вероникой. Она снимает пальто, кроссовки и убегает в ванную, запирая дверь, а я так и стою на пороге, словно умалишенный, осматривая каждую деталь когда-то нашей квартиры. Даже запасные ключи висят на прежнем месте. Мои ключи, с брелоком в виде медной пули. Зачем-то беру ключи в руки и кручу пулю как раньше, сжимаю холодный металл и чувствую, как кружится голова, и в груди разрастается тупая, ноющая боль. Вроде, терпимо, и можно пережить эту боль, если стиснуть зубы, но она, сука, ноет и ноет, не отпуская. Мне бы просто сесть на диван в зале, и подождать Веронику, но ноги сами несут меня в кухню, где на столе стоит моя когда-то любимая чашка, а в ней вчерашний чай. В гостиной разложен диван, на котором валяется пушистый плед. Усмехаюсь, когда вижу ее белый бюстгальтер в кресле. Она до сих пор не избавилась от привычки раскидывать белье по дому. Раньше меня это возбуждало и одновременно злило, если неожиданно приходили гости и натыкались на ее белье. Боль нарастает уже сдавливая грудь в тиски и становится трудней дышать. В спальню боюсь заходить, там наша кровать… Возможно, она ее сменила, но я не хочу проверять.

Иду на кухню, распахиваю окно, впуская холодный воздух, прикуриваю сигарету и курю, смотря на двор. Чтобы скоротать время, начинаю предполагать, кто может преследовать Веронику и насколько все это серьезно. Это может быть кто угодно, начиная от того же Виталия, заканчивая мальчишкой из соседнего двора. Повернутый маньяк или человек, которому просто нечего делать, и он развлекает себя, играя в своеобразные игры. Осматриваю двор, уличного облезлого кота, лакающего воду из холодной лужи, соседа сверху, который не может завести машину и матерится, бегая вокруг нее, возле палисадника две старушки что-то громко обсуждают, а на лавочке возле подъезда сидит худощавый парнишка в капюшоне, курит и что-то листает в телефоне. Пытаюсь найти удобную локацию для наблюдения за Вероникой — тут и спрятаться негде, если только в машине на стоянке. А кто сказал, что преследователь прячется?

Докуриваю сигарету, закрываю окно, скидываю куртку и вешаю ее на спинку стула. Ставлю чайник, в наглую заглядываю в холодильник, но кроме сыра, меда, фруктов и йогуртов ничего не нахожу. Чем ты питаешься, Ника? Завариваю чай и наливаю нам горячий напиток, не знаю, зачем это делаю, но руки тянутся к забытым вещам, хочется выпить чаю из своей чашки. Вынимаю мед и добавляю нам по ложечке в чай. Сажусь за стол, продолжая изучать двор. Сосед до сих пор возится с машиной, к старушкам присоединился Александр Павлович, наш сосед сверху, а парня на лавочке нет. Прохожусь взглядом по машинам на парковке — изучаю номера и отмечаю, что одна из них — со столичными номерами. Вынимаю телефон, сначала набираю номер своего человека, чтобы установить в подъезде камеру, а потом передумываю. Мы можем спугнуть преследователя, а я хочу не напугать эту мразь, а именно поймать, немного побеседовать, чтобы раз и навсегда запомнил, что нельзя так обращаться с женщинами. Если за ней следят, то мой визит скорее всего разозлит ублюдка, а я так понимаю, он осведомлен о нашем разводе. Бывшие супруги часто общаются, а некоторые даже сходятся заново. Это даже неплохо, если мы выведем преследователя на эмоции и заставим его действовать.

— Посмотри на машины на стоянке, и скажи, какие стоят здесь постоянно, а какие ты видишь впервые, — говорю Нике не оборачиваясь, слыша, как она проходит в кухню. Она медлит, я даже слышу, как ее дыхание учащается, а потом замирает. Тихие нерешительные шаги, Ника становится вплотную к подоконнику, изучая автомобили, а я непроизвольно вдыхаю запах ее геля для душа, и закрываю глаза. Клубника и гранат — она неизменна в привычках и вкусах. Такая сладкая, свежая, теплая девочка. В домашних бежевых штанишках, белых носочках, бежевой широкой кофточке, со звездочками и влажными волосами. Она похожа на маленькую девочку. Мою девочку, в которую я когда-то влюбился, и от этого понимания мне хочется выть и все крушить, трясти ее и требовать ответа — почему она так поступила?! Чего, бл*дь, ей не хватало?! Ведь могла же попросить, я бы наизнанку вывернулся, но дал ей все, лишь бы моя жена была счастлива.

— Первые три справа каждый день здесь стоят, это соседей. Красная «Ауди» тоже частенько здесь бывает, последнюю вижу впервые.

— Давно ты заметила «Ауди»? — спрашиваю, заставляя себя отвлечься от навязчивых мыслей.

— Ммм, не помню, но несколько раз видела в течение месяца.

— Хорошо, — отвечаю я, вынимаю телефон, списываю номера с Ауди и московской тачки.

— Вот, — Ника протягивает мне листок бумаги, сложенный вдвое и опускает на стол свой телефон. — Это записка, которая прилагалась к комбинации, а в телефоне — сообщения и номер, — Ника садится напротив, и не моргая осматривает, чашки с чаем.

— Пей, он с медом, ты вчера намерзлась, — говорю я, открывая записку.

«Тебе не идет вытянутая застиранная футболка БЫВШЕГО мужа! Надень эту комбинацию. Выкинь старые воспоминания и замени их новыми. Хочу смотреть, как ты наносишь крем возле туалетного столика, одетая в красный шелк или пьешь кофе из чашки в красный горошек по утрам, поправляя тонкие лямки. Надень комбинацию прямо сейчас, порадуй меня, Вероника. Это мое желание, и помни про наказание»

Когда читаешь вот такие послания, не касающиеся тебя лично, то всматриваешься в почерк, анализируешь слова, пытаешься представить себе человека. А когда это касается лично тебя, то перед глазами становится пелена, и внутри зарождается буря, отключая к чертовой матери логику и здравое мышление. Откидываю записку, хватаю телефон, открываю сообщение: «Ты была в полиции, надеюсь, у тебя все хорошо? Или ты ходила жаловаться на меня, Вероника?!». Хватаю телефон, записку и буквально выбегаю во двор. Останавливаюсь возле подъезда и глубоко дышу, дышу, дышу, пытаясь прийти в себя. Я урою эту тварь, где бы он не был!

Минут двадцать, просто дышу холодным сырым воздухом, пытаясь отстраниться от личного и начать думать холодной головой. Вот почему ментам не дают расследовать дела родственников. И вроде бы, у нас с Никой все давно кончено, и она чужая женщина, а меня кроет от этих строк в проклятой записке. Ладно, хорошо! Виталий. Что там с Ароновым не так?!

Возвращаюсь в квартиру, находя Нику в кухне на том же месте. Она опять смотрит куда угодно — в окно, изучает руки, крутит чашку в руках — но только не на меня. Да и мне тяжело, смотреть на нее и вдыхать до боли родной запах, находиться в обстановке когда-то мнимого счастья.

— Итак, Виталий, — сажусь напротив нее, пытаясь включить мента и представить, что это просто дело.

— Да, он появился в моей жизни в день первого письма. Я встретила его в метро, а такие люди не ездят на метро, потом он пришел в наш ресторан и требовал администратора, чтобы пожаловаться на отвратительный кофе, — да, что-то не сходится, такие, как Аронов, не будут пить кофе во второсортном ресторанчике и уж тем более устраивать сцены из-за кофе.

— Но это еще не делает его маньяком, — произношу я, и Ника впервые поднимает на меня глаза.

— Нет, не делает, я тоже не придавала этому значение. Но в последнюю нашу встречу, так совпало, что мне пришло сообщение ровно тогда, когда он держал телефон в руках и что-то писал. Может это, конечно, и паранойя, я просто уже не знаю, кому верить! — Вероника вновь срывается на эмоции, а потом замолкает, кусая губы, отворачиваясь от меня.

— Спокойно. Какой у него домашний адрес, личный телефон? — спрашиваю я, а она мотает головой.

— Я не знаю его адреса, номер сейчас скину, но я не знаю, насколько он личный, — она быстро что-то листает в своем телефоне и скидывает номер, который и так у меня есть. — Я вообще плохо его знаю.

— Ника, давай откровенно, ты не на допросе, и я уже не твой муж, не надо ничего скрывать, — начинаю злиться, не понимая, почему она до сих пор изображает невинность.

— Я ничего не скрываю. Мы встречались несколько раз, личных тем особо не касались, ужинали в ресторане, потом тот прием, посетили выставку, и вот недавно встретились на улице, выпили кофе, он куда-то меня приглашал, я сказала, что подумаю. Это все! — похоже она тоже злится, начиная кричать.

— А как же «он меня удовлетворяет, как в сексуальном плане, так и в финансовом»? — усмехаясь спрашиваю я, передавая слова Татьяны.

— Ты такой доверчивый и совсем не разбираешься в людях. Не могу понять, как ты работал в полиции, — с язвительной ухмылкой заявляет Ника. — Ничего у нас не было! Кроме нескольких дружеских встреч! — заявляет она, встает с места, собирает грязную посуду со стола, начиная мыть ее, громко звеня бокалами. Раньше, когда Ника злилась и обижалась, она тоже начинала убираться. Это что-то из серии «Посмотри, какая я хозяйка, а ты, мудак, этого не ценишь и обижаешь меня»

— Хорошо. Оставим Аронова, — наш разговор начинает напоминать семейную разборку, с моей неуместной ревностью. Я ведь всегда ее безумно ревновал. А ревность — это, по сути, страх потерять любимого. Вот мои страхи и выползли наружу. — Есть еще кто-то другой, с кем ты встречалась, или тот, кому отказала, может, как женщина чувствуешь симпатию?

— Нет! — категорично отвечает она, домывая посуду.

— Ника! Мне нужно знать все, чтобы помочь тебе!

— Я сказала — нет! У меня. Никого. Не было! — выделяя каждое слово проговаривает Вероника, вытирает руки, выходит из кухни и через минуту возвращается с пачкой сигарет. Приоткрывает окно, прикуривает, выдыхая дым в окно. Хочется отобрать у нее сигарету и запретить курить. Она не твоя, Марк! — думаю я, пытаясь договориться с совестью.

— Когда ты впоследний раз видела Аркадия и как вы с ним расстались? — сквозь зубы спрашиваю я. Черт, это будет сложно! Не могу выключить бывшего мужа и включить мента. Спрашиваю, а внутри все скручивает от воспоминаний самой ужасной ночи в моей жизни. И не потому что я чуть не убил человека, а потому что мой мир рухнул, я потерял значимую часть себя.

— Два года назад я его видела в последний раз, и мы никогда не встречались! О наших отношениях я все тебе рассказывала! — Ника повышает тон, кажется, еще немного и хлынут слезы. Только я задаю резонные вопросы и уже нет смысла лить передо мной слезы. Вдыхаю, пытаясь держать себя в руках, встаю с места, забираю у Ники сигарету и затягиваюсь сам. — Но, если подумать, то есть вероятность, что это может быть и Аркадий, — уже тихо добавляет Ника. Ну вот, хоть какая-то правда.

— Подробнее, почему ты так считаешь?

— Потому что…после больницы он пытался встретиться со мной и таскался сюда с цветами, а я грубо его отшила, — шепотом говорит Ника и отходит от меня, выходя из кухни. А мне кажется, что у меня сейчас разорвется голова от потока информации. Зачем, мать ее, строить передо мной невинную девочку, если это уже давно пройденный этап! Чего она хочет этим добиться?! И все так похоже на правду, или я просто хочу в это верить. Никого у нее не было и с Виталием тоже ничего не было, и с Аркадием… А что это тогда, бл*дь, было?! — я же все видел и все подтвердили! Почему надо лгать до последнего, даже когда это уже не нужно? Не хочу об этом больше думать! Иначе взорвусь. Будем работать с чем есть!

Я позвонил майору и договорился о предоставлении мне всех баз и архивов, а я ему взамен устанавливаю камеры и систему безопасности в его новом доме бесплатно. Мне нужен мой ноутбук, чтобы настроить базы. Прохожу в гостиную и нахожу Нику на диване, кутающуюся в плед. Она щелкает пультом телевизора с безразличием наблюдая за экраном.

— Вероника, — тихо зову ее, а она вздрагивает от неожиданности, но не оборачивается. — Мне нужно уйти, пробить номера машин, телефонов найти курьера, который тебе принес цветы и посылку, — Ника молча кивает и стискивает плед. — Никому не открывай, сделай вид, что тебя нет дома, на звонки не отвечай.

— Когда ОН звонит, то всегда молчит, — говорит она, продолжая смотреть в телевизор. — Он писал, что ему нравится слушать мое дыхание. Общается только через сообщения. А если он прикажет что-то сделать, я не знаю, что ему отвечать, я боюсь. Он обещал наказание за неповиновение, а я не надела эту чертову тряпку! Мне страшно, одной, — она ещё больше кутается в плед, словно пытается с ним срастись. Ей и правда очень страшно, такое состояние нельзя сыграть. Прохожу, сажусь рядом с Никой и облокачиваюсь на колени.

— Может, мне к родителям уехать? — спрашивает она.

— Нет, ты должна быть здесь, нужно выйти с ним на контакт, — отвечаю я. — Хорошо, собирайся, поехали со мной, только быстро! — говорю я. На самом деле мне самому страшно оставлять ее одну. Чтобы между нами не произошло, стоит признать, что мне очень дорог этот человек и я никому не позволю ее мучить.