Глава 13 · Красная змейка

— Отец, скажи, а долго нам тут ещё отсвечивать? — раздражённо спросил Глеб, нервно постукивая пальцами по бокалу с шампанским.

— Ну, сынок, давай не будем пускать ничего на самотёк, — ответил Андрей Артурович, бросив осторожный взгляд в сторону Берестова и Субботина. — Я больше не доверяю устным договорённостям — с меня достаточно. Не хватало ещё, чтобы «Монолит» снова перехватил наш контракт. Так что давай крепись: подпишем договор — и будем свободны.

— Хорошо, постараюсь не взорваться, — сухо отозвался Глеб.

Отец участливо похлопал сына по плечу и отошёл к фуршетному столу, где уже собрались несколько влиятельных гостей.

Глеб бессмысленно водил взглядом по залу, рассматривая гостей: кто‑то оживлённо беседовал, кто‑то танцевал, кто‑то оценивающе поглядывал на других. И тут его внимание привлекло движение у бокового прохода: из‑за угла вышла Лиза, а через несколько секунд оттуда же вылетела красная от злости Танька.

Эта картина буквально ошеломила его, заставив нахмуриться ещё больше. Миллер помнил, что когда‑то эти девушки были подругами, но события пятилетней давности стёрли дружеские привязанности напрочь. Что между ними произошло сейчас?

Миллер подождал, пока Лебедева поравняется с ним, и, резко дёрнув её за плечо, оттащил в дальний угол, где никто их не увидит — за массивную колонну, частично скрытую огромной шторой.

— Таня, — тяжело вздохнул он, — что ты там делала?

— Где там? — наигранно спросила девушка, отводя взгляд.

— Так, давай сначала и без глупостей. О чём ты говорила с… Лизой? — Миллер с трудом выдавил из себя её имя, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— А о чём нам с ней разговаривать? Ты подумал? — вспыхнула Таня. — Я только лишь спросила, зачем эта… эта тварь сюда вернулась и…

Лебедева не успела закончить, потому что Глеб одним резким движением придавил девушку к стене и, закрыв её рот рукой, глухо зашептал на ухо:

— Не смей, слышишь? Не смей её так называть. — Миллер тяжело дышал, в голове помутилось, виски пульсировали. — Я тебя предупреждаю, Таня. Я не посмотрю, что ты женщина, имей в виду. Если ещё раз ты позволишь себе подобное…

Глеб не договорил, потому что увидел расширившиеся не столько от страха, сколько от искреннего удивления глаза. Таня смотрела на него не отрываясь, не веря своим ушам.

Миллер резко отпустил её и отступил на шаг, вдруг осознав, что сейчас произошло. Он отошёл к противоположной стене и опёрся на неё обеими руками, чувствуя, как в голове пульсирует так, что хочется засунуть её под холодную воду. Прошёлся пятернёй по своим красиво уложенным волосам и грозно посмотрел на девушку.

— Ты… — он подошёл к ней ближе, — ты же мёртвого выведешь из себя. Какая же ты… — Миллер сокрушенно мотнул головой.

— Г… Глеб, Глебушка, — пищала Танька, дрожащими руками пытаясь поймать его за руку. — Ты что, её защищаешь, что ли? Какая тебе разница? Посмотри на меня! — выкрикнула Лебедева и схватила его за лацканы пиджака обеими руками, пытаясь развернуть к себе лицом. — Посмотри и скажи, что ты к ней ничего не чувствуешь!

Миллер молчал и только сверлил горящими глазами стену, избегая её взгляда.

— Чего ты молчишь? — снова накинулась на него Таня. — Ты что, забыл, как она тебя тогда? Забыл, да? Забыл, как изменяла тебе? Как спала с этим своим…

Глеб дёрнулся, как от удара, вырвался из Танькиных рук и бросился в зал, на ходу пробурчав себе под нос:

— Идиотка, достала.

Татьяна развернулась в другую сторону и со злости топнула ногой, понимая, что теряет мужчину, которого так и не смогла приручить. Она закусила губу, сдерживая слёзы, и поправила сбившуюся причёску.

Михаил Субботин, всё это время стоявший за тяжёлой шторой и наблюдавший эту неприглядную сцену, тихо усмехнулся и, покачав головой, тоже направился в зал. Он шёл медленно, обдумывая увиденное. «Интересно», — подумал Михаил и потер внезапно разболевшийся висок

Глеб буквально вбежал в зал и, увидев удивлённое лицо отца, резко притормозил.

«Нужно взять себя в руки», — твёрдо подумал мужчина и направился к столу, чтобы незаметно умыкнуть ещё один бокал шампанского. Он сделал несколько шагов и тут же остановился, заметив, что там, куда он направлялся, стояла она.

Лиза его не видела — она мило общалась с какой‑то женщиной и стояла к нему вполоборота. Миллер почувствовал, что ему хочется подбежать к ней прямо сейчас, развернуть её к себе лицом и задать один вопрос, мучавший его так долго: «За что?»

Лиза вертела в руке небольшой стакан с соком, а в другой держала маленькую шпажку с оливкой. Глеб смотрел как заворожённый. Когда девушка отправила эту маленькую оливку в рот и облизнула губы, на которые попал солёный сок, у Миллера перехватило дыхание.

Суворова продолжала внимательно слушать свою собеседницу, улыбаясь и кивая, и даже не представляла себе, какая буря бушевала сейчас в сердце бывшего возлюбленного. В её движениях была та же непринуждённая грация, что и раньше, — та самая, от которой когда‑то замирало сердце Глеба. Вот она поправила выбившуюся прядь, вот легко засмеялась, запрокинув голову…

— Глеб, сынок, подойди сюда! — крикнул отец, и Миллер‑младший наконец пришёл в себя. Он шумно сглотнул и направился к компании мужчин и женщин, бурно обсуждавших какой‑то проект.

Он обошёл Лизу, не отрывая от нее взгляда. Девушка взмахнула руками, и струящееся синее платье пришло в движение, создавая впечатление лёгкости и невесомости. Ткань немного всколыхнулась и тут же мягко опустилась обратно, облегая фигуру, подчёркивая стройность силуэта. Кожа на голой спине светилась в сиянии люстр и манила так, что Глеб засмотрелся, ведя взглядом от стройной шеи к тонкой талии.

Вдруг его взгляд остановился, наткнувшись на нечто ему незнакомое: с левой стороны, чуть выше талии, виднелся лунообразный шрам, будто обнимавший хрупкое тело. Его красная змейка извивалась и убегала, прячась где-то за поясом.

Глеб уставился на этот шрам во все глаза, смутно припоминая, что ничего подобного пять лет назад у неё не было. Что это? Воспоминания нахлынули новой волной — он знал каждую родинку на её теле, каждую линию, но этого раньше он никогда не видел.

Внезапно большая и властная рука легла на спину девушки, прикрывая шрам от чужих взглядов. Субботин подошёл к Лизе вплотную и, заметив, как Миллер пристально разглядывает её голую спину, прикрыл шрам ладонью.

Глеб удивлённо посмотрел на Михаила, который тут же повернулся к нему, взглянув хищным, предостерегающим взглядом, и покачал головой — будто хотел защитить Лизу, предупреждая, что это запретная тема.

В воздухе повисло напряжение. Миллер почувствовал, как внутри закипает смесь ревности, любопытства и боли. Он сжал кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах. Что скрывается за этим шрамом? И почему Михаил так рьяно его оберегает?

Лиза, не замечая этой молчаливой дуэли, повернулась к Субботину и что‑то тихо сказала, слегка коснувшись его руки. Михаил улыбнулся ей и кивнул, а затем снова бросил короткий, но многозначительный взгляд в сторону Глеба.

Миллер сделал шаг назад, стараясь сохранить невозмутимый вид. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться, и направился к отцу, но мысли его оставались там — рядом с Лизой, с её загадочным шрамом и с тем, что, возможно, навсегда изменило её жизнь.

Три года назад.

— Здравствуйте, доктор, — еле сдерживая желание разорвать всё вокруг, почти выкрикнул Субботин. — Я к Лизе.

— К кому, простите? — переспросил врач, поднимая взгляд от бумаг.

— К Елизавете Сергеевне Суворовой.

— Ах, да, да, да, — вспомнил доктор, поправляя очки. — Так давайте‑ка посмотрим… — Врач начал перебирать бумаги на столе. Михаил от нетерпения стал понемногу выходить из себя: пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, а дыхание стало прерывистым.

— Доктор, в какой она палате? — зашипел Миша, наклоняясь к столу.

— Господин Субботин, не нужно так нервничать, всё хорошо с вашей Лизой. Она в палате номер 212, — сказал врач. — Но, но… Сейчас к ней нельзя, не торопитесь. Девушка только после операции, — попытался остановить Михаила доктор, но тот уже выбежал в коридор в поисках нужной комнаты.

Субботин бежал, не разбирая дороги, вглядываясь в цифры на каждой двери. Пациенты и медицинский персонал отскакивали в стороны, опасаясь, что нервный взлохмаченный мужчина их просто снесёт на своём пути.

Михаил добежал до конца коридора и остановился у окна, тяжело дыша и беспомощно разглядывая красное лицо врача, который наконец догнал его и теперь шумно отдувался, стараясь выровнять дыхание.

— Ну что же вы, голубчик, — обратился к нему доктор, вытирая платком вспотевший лоб. — Я же ведь вам объяснил, что Елизавета Сергеевна только после сложнейшей операции и сейчас в отделении интенсивной терапии. Понимаете? — Мужчина пытался говорить как можно спокойнее, чтобы не растревожить Субботина ещё больше.

— Значит, я её не увижу? — голос Михаила дрогнул.

— Увидите, конечно, увидите, дорогой. Не переживайте. Пойдёмте со мной — я вам всё расскажу и покажу, — мягко произнёс врач.

Доктор развернулся и направился к лестнице, махнув рукой, призывая Михаила за собой.

Субботин плёлся по коридору, еле переставляя ноги. Последние несколько дней дались ему особенно тяжело: он практически не спал, мало ел и пил. Сейчас усталость окончательно его доконала — ещё мгновение, и он упадёт без сил. Но ему нужно было обязательно увидеть Лизу.

Вместе с врачом они спустились на второй этаж и прошли по длинному коридору, где все стены были абсолютно прозрачными. Ещё на входе Миша прочитал табличку: «Отделение интенсивной терапии». Здесь за каждой дверью, за каждой прозрачной стеной лежали люди: чьи‑то дети, родители, друзья. А снаружи стояли и сидели, плакали и смеялись те, кто ждал, любил и надеялся.

Доктор остановился у последней палаты и тихо сказал:

— Вот. Елизавета Суворова. Вы можете побыть тут немножко, но очень сильно прошу — не шумите. Тут всем нужен покой. — Доктор успокаивающе похлопал Субботина по плечу и пошёл обратно, заложив руки за спину.

Миша повернулся к стеклу и не сразу взглянул туда, боясь того, что увидит. Ему понадобилось несколько минут, чтобы собраться с силами и поднять глаза.

— Лиза… — глухо произнёс он, увидев хрупкую девушку, обмотанную проводами и трубками. Она лежала одна, укрытая тонкой простынёй, а вокруг пиликали, жужжали, пыхтели разнокалиберные устройства, отмеряя своим бездушным шумом секунды чьей‑то жизни.