Глава 19 · Больница

Пять лет назад.

— Лиза, девочка моя, может, ты выйдешь из комнаты? Я волнуюсь, — проговорил мужчина, постучавшись в дверь её комнаты. — Ты уже неделю как приехала, а я тебя толком и не видел.

Отец стоял возле дверей уже целый час и пытался уговорить дочь выйти к нему и поговорить. Он то и дело поглядывал на старинные напольные часы в углу — те мерно отсчитывали секунды, словно напоминая, как долго длится это молчаливое противостояние.

— Пап, я не хочу. Можно я ещё посплю? — тихо сказала девушка. Её голос звучал приглушённо, будто доносился издалека.

— Дочь, ты вынуждаешь меня сломать дверь, — уже строго проговорил отец, хотя голос на Лизавету никогда не повышал. — Я прошу…

За стеной раздался какой‑то шорох — будто кто‑то отодвигал стул или поднимался с кровати. Потом послышался звук поворачиваемого замка, и наконец дверь отворилась. Из‑за неё показалась растрёпанная и сонная Лиза: волосы спутались, футболка была немного перекошена, а глаза покраснели от слёз или недосыпа.

— Ну, слава богу, — с облегчением сказал мужчина и протянул руки, приглашая дочь в свои объятия.

Девушка, чуть помедлив, прильнула к его тёплой широкой груди и тихо‑тихо заплакала, чувствуя, что только тут её защитят и никогда не предадут. Отец осторожно погладил её по волосам, прижал крепче и начал тихо шептать:

— Ну‑ну, Лизок, не плачь. Всё будет хорошо. Пойдём, Марина Дмитриевна приготовила что‑то вкусненькое. Тебе обязательно нужно поесть, вон как исхудала.

Лиза с отцом в обнимку зашли в гостиную огромного особняка и уселись за обеденный стол, где уже ждали любимые Лизкины блюда: окрошка в хрустальной миске, тушёная картошка с мясом в глиняном горшочке и румяные пироги с яблоками, от которых шёл аппетитный аромат корицы.

Марина Дмитриевна, домработница с добрым лицом и мягкими руками, улыбнулась, поставила перед Лизой чашку горячего чая с мятой и тихо сказала:

— Кушайте, Лизавета. Всё пройдёт, время лечит.

Лиза подняла глаза на женщину, кивнула и взяла ложку. Отец положил ей в тарелку щедрую порцию картошки, добавил кусочек пирога и налил чаю.

— Давай, дочка, понемножку. Сначала окрошку попробуй — Марина Дмитриевна сегодня особенно постаралась, — он подмигнул домработнице, и та снова улыбнулась.

Лиза осторожно зачерпнула окрошку, поднесла ложку ко рту и сделала первый глоток. Холодная, освежающая жидкость слегка взбодрила её, а знакомый вкус вернул в детство — когда после любого огорчения папа всегда говорил: «Поедим — и всё наладится».

Она подняла глаза на отца, увидела его заботливый взгляд и впервые за эту неделю почувствовала, что может выдохнуть.

— Спасибо, пап, — прошептала Лиза и улыбнулась сквозь слёзы.

После обеда Лиза с отцом долго сидели у него в кабинете. Тёплый свет настольной лампы мягко освещал комнату, а за окном уже сгущались сумерки. Девушка делилась горькой историей последних событий, которые с ней приключились. Она рассказывала сбивчиво, иногда замолкала, подбирая слова, а порой её голос дрожал от сдерживаемых слёз.

Она поведала, как с девчонками праздновала девичник подруги — как они смеялись, танцевали, строили планы на будущее. Как на следующий день поехали на дачу к своему жениху, предвкушая уютный вечер в кругу близких. Как пьяный Глеб, утратив всякий контроль, назвал её ужасным словом — тем самым, что ранило глубже ножа. Как она узнала, что беременна, и как, собрав всю волю в кулак, твёрдо решила вырастить ребёнка одна, не надеясь ни на чью помощь.

Отец слушал её молча, иногда качая головой и поглаживая дочь по дрожащим рукам. Он не перебивал, не осуждал, не бросал дежурных утешений. Он позволил ей выговориться, излить душу, не сказав ни единого слова во время её рассказа — просто был рядом, давая понять, что она не одна.

Когда девушка закончила, в кабинете повисла тишина. Отец долго смотрел на дочь, затем мягко сжал её руку и тихо проговорил:

— Всё пройдёт, дочь. И ты обязательно будешь счастлива. Я тебе обещаю.

Лиза подняла на него заплаканные глаза, кивнула и, улыбнувшись сквозь слёзы, встала, чтобы уйти к себе в комнату.

Как только дверь за дочерью закрылась, мужчина тут же взял телефон и позвонил Наташке Старостиной, чтобы потребовать объяснений: в чём причина такого поведения Глеба? Но девушка не смогла ничего объяснить — она действительно была не в курсе и могла рассказать только то, что Лизкин отец уже и так знал.

Ещё час спустя он набрал знакомый номер.

— Здравствуй, дорогой, как дела? Как Катя с Викой? Ну и замечательно, — голос мужчины звучал ровно, почти буднично, но в глазах уже сверкала решимость.

Он кратко изложил собеседнику всё то, что ему рассказала дочь, и твёрдо произнёс:

— Твоя задача — всё узнать. Выясни, что там случилось. Мне нужно разобраться, узнать правду. Договорились? Спасибо. И да, я Вике обещал, что заберу её на следующей неделе — ты уж её привези, хорошо?

Мужчина ещё долго сидел в глубоком кожаном кресле, задумчиво глядя в окно. В голове крутились мысли, одна тревожнее другой. Всё это ему очень не нравилось. Он всегда должен был всё обо всех знать — такой уж характер. И когда Лиза на первом курсе познакомилась с неким Глебом Миллером, отец сразу же навёл о нём справки и сделал вывод, что молодой человек умён, перспективен и действительно любит его дочь.

«Что же ты наделал, Глеб?» — подумал мужчина, проводя рукой по лицу. Он тяжело вздохнул, закрыл глаза на мгновение, а затем включил ноутбук, чтобы ещё поработать — отвлечься от тяжёлых мыслей хотя бы на время.

Наши дни.

С самого утра Лиза отправилась на «полевые работы» — ей нужно было отснять местность, чтобы проще было создать новый дизайн дворовой территории. Она заранее подготовила оборудование: фотоаппарат, блокнот для зарисовок и лазерный дальномер.

Она приехала на место — просторный участок возле недавно начатого строительства. Поздоровавшись с прорабом, Лиза быстро выполнила всё, что задумала: сделала десятки фотографий с разных ракурсов, отметила на плане зоны для озеленения, замерила расстояния между объектами. Уже собираясь сесть в машину, она вдруг замерла, увидев во дворе недавно отстроенного дома перевёрнутый погрузчик. Он так и лежал многотонной грудой — почему‑то его решили пока не убирать.

Машина напомнила Лизе тот самый день, когда Глеб закрыл её собой. Перед глазами вспыхнули яркие кадры: скрежет металла, крики людей, ощущение беспомощности и спасительное прикосновение Глеба в последний момент. Дыхание перехватило, сердце забилось чаще, а в висках застучало. Лиза глубоко вздохнула, пытаясь прийти в себя, но неожиданно ноги подкосились, и девушка упала на пыльную землю.

Немногочисленные строители тут же бросились к ней на помощь. Один из рабочих подбежал первым, осторожно приподнял её голову:

— Девушка, вы слышите меня? — тревожно спросил он.

Другие принялись обмахивать Лизу кусками картона, кто‑то принёс бутылку воды. Кто‑то уже звонил в скорую помощь.

— Да, я слышу… — слабо отозвалась Лиза, пытаясь сфокусировать взгляд. — Просто… потемнело в глазах…

— Лежите, не вставайте, — строго сказал прораб, подходя ближе. — Скорая уже едет.

Через несколько минут прибыла бригада медиков. Осмотрев девушку, они решили, что лучше доставить её в больницу для полного обследования. Лизу аккуратно перенесли на носилки, погрузили в машину, и та, включив сирену, помчалась по улицам города.

— Господа, ну не нужно, не спорьте! Мы же вроде всё утвердили, а вы хотите вносить правки на этапе строительства? — возмущался Павел Константинович Гусев, сидя в своём кабинете.

Напротив него за столом сидели Глеб Миллер и Михаил Субботин. Они только что сильно повздорили: Михаил настаивал на сохранении зелёной зоны в проекте, а Глеб предлагал разместить там дополнительную парковку. Сейчас оба зло сверлили друг друга взглядами. На столе между ними лежали развёрнутые чертежи, а рядом — чашки остывшего кофе, будто забытого в пылу спора.

— Но, Павел Константинович, я… — начал Михаил, но его телефон зазвонил, и незнакомый номер высветился на экране.

Михаил на секунду замер, бросил короткий взгляд на Глеба, затем на Гусева и, извиняюще кивнув, ответил:

— Простите, я отвечу, — сказал Миша и взял трубку. — Слушаю… Да, это я. Что? Как в больнице? А что случилось? — Его голос дрогнул, лицо побледнело, а рука невольно сжалась в кулак. — Где? Понятно. Еду, уже выезжаю!

Субботин вскочил с места так резко, что стул с грохотом опрокинулся на пол, и стремительно направился к выходу, бросив на ходу:

— Извините. Лиза попала в больницу. Я должен ехать.

Глеб побледнел — он тоже вскочил, едва не задев локтем стопку папок на краю стола, и выбежал из кабинета следом за Михаилом.

Субботин вбежал в приёмное отделение, но его тут же остановил охранник, выглянувший из стеклянной будки.

— Эй, вы куда? — громко окликнул он.

— Мне нужно к Лизе Суворовой! — крикнул Михаил и попытался пробежать мимо мужчины, но тот захлопнул перед ним железную дверь и твёрдо произнёс:

— Не положено, молодой человек. У нас карантин, никого не пускают. Так что уж извините.

Миша чертыхнулся, злясь на фельдшеров скорой — зачем Лизу доставили именно сюда? Будь это любая частная клиника, его бы незамедлительно пропустили. Он сжал кулаки, глубоко вдохнул, стараясь унять раздражение, и зло посмотрел на старичка в форме. Развернувшись, он уже собирался отойти от двери, как наткнулся на входящего Глеба.

— Миллер, а ты тут что забыл? — резко бросил Михаил.

— Я… — Глеб почесал затылок, не зная, что ответить. Он действительно и сам не до конца понимал, почему приехал сюда вслед за Субботиным.

В этот момент телефон в кармане Михаила снова запиликал. Он схватил трубку и резко выговорил:

— Да! Да, я слушаю. — На мгновение он замер, впитывая слова на том конце провода. Его лицо вдруг озарилось радостью, и он обрадованно улыбнулся. Покосившись на бледного Глеба, добавил с неподдельной теплотой в голосе: — Она беременна! Это прекрасно, доктор, это просто замечательно! Мы так долго хотели второго ребёнка, вы даже не представляете… А какой срок? Прекрасно. Хорошо. Спасибо вам, до свидания.

Миша ещё раз улыбнулся, убрал телефон и обернулся, чтобы переговорить с Глебом. Но тот уже исчез — лишь открытая дверь слегка покачивалась, напоминая о его поспешном уходе. Михаил на мгновение замер, глядя в пустоту коридора и решительно вышел, намереваясь любым способом попасть к Лизе.

Глеб вылетел из приёмного отделения и, покачиваясь, направился к своей машине. Ноги будто не слушались его, каждый шаг давался с усилием, словно он шёл по глубокому снегу.

«Зачем он приехал? Зачем?» — этот вопрос снова и снова стучал в висках. Лиза — чужая женщина. И больше никогда не будет его. Эта мысль раздавила Глеба, просто обрушилась тяжёлой лавиной, лишая воздуха. Он на мгновение остановился, упёрся рукой в стену здания, пытаясь выровнять дыхание.

Он вспомнил, как когда‑то они гуляли здесь неподалёку — Лиза смеялась, прятала лицо от ветра, а он накрывал её плечи своей курткой. Тогда всё казалось таким простым, ясным, полным надежд… Теперь же прошлое выглядело как сон — далёкий, почти нереальный.

Глеб добрался до машины, открыл дверь и сел за руль. Он уставился перед собой, не замечая ни яркого солнца, ни прохожих, ни гудков проезжающих машин. В голове крутилась одно: «Она беременна. Беременна от Субботина».

Если он ещё на что‑то надеялся, то сейчас все надежды рухнули, не давая шанса — пусть даже самого призрачного. Внутри образовалась пустота, холодная и бездонная. Руки на руле дрожали, и он сжал их в кулаки, пытаясь унять эту дрожь.

Воспоминания нахлынули волной: их первый поцелуй под старым клёном у университета; вечер, когда он впервые сказал ей «я люблю тебя»; тот самый страшный день, когда застал ее в Колькиной квартире; те гадкие слова, что говорил в пьяном бреду.

И сейчас Лизы нет с ним. Она растворилась, ушла. Решительно, без оглядки. И теперь… пять лет спустя у нее новая семья и она ждёт ребёнка. Не от него.

Глеб резко выдохнул, провёл ладонями по лицу и запустил двигатель. Мотор заурчал, и этот звук немного вернул его в реальность. Он включил передачу, но не тронулся с места.

'Я пять лет пытался забыть. И что? Получилось?

— мелькнула мысль. — Она снова здесь и всколыхнула во мне все живое, встряхнула как старую подушку. Не получается. У меня ничего не получается. Забыть Лизу — невозможно. Она была частью меня самого — той частью, которую нельзя вырезать без боли'.

Он посмотрел на здание больницы. Где‑то там, за этими стенами, лежала Лиза. Живая, настоящая, но такая чужая и такая далекая.