Глава 21 · 99,9 %

Ночь прошла без сна. Глеб ворочался в постели, то сбрасывая одеяло, то вновь набрасывая его на плечи, словно оно могло укрыть его не от прохлады, а от назойливых мыслей. В голове снова и снова прокручивались сцены минувшего дня: взгляд Лизы, её твёрдое «Уйди», кровь на подбородке, мгновение поцелуя — всё сливалось в болезненный калейдоскоп воспоминаний.

Так и не уснув, он встал задолго до рассвета и подошёл к окну. За стеклом простирался сумрачный город, окутанный предрассветной дымкой. Глеб всматривался в последние мгновения уходящего лета — завтра наступала осень.

Раньше он так любил это время года. В начале сентября он впервые встретил Лизу: тогда, пять лет назад, парк был усыпан золотисто‑рыжей листвой, а воздух пах свежестью и обещанием чего‑то нового. Он помнил, как она смеялась, запрокинув голову, как солнечный луч запутался в её волосах, и как у него перехватило дыхание от внезапного ощущения — вот она, та самая.

А ещё через несколько недель был её день рождения — когда‑то самый замечательный и тёплый день в году. Глеб помнил всё до мелочей: торт с клубникой, свечи, которые она задула с первого раза, загадав желание; их первый медленный танец под песню, которую потом они называли «своей»; её взгляд — доверчивый, счастливый, полный любви.

Миллер с грустью вспоминал то далёкое счастье, и горечь сожаления затопила душу. Как же легко было тогда — как просто казалось любить, верить, надеяться! Сейчас он горько жалел, что утратил былую радость, потерял смысл жизни и, кажется, потерялся сам.

Он злился — на себя, на обстоятельства, на судьбу, которая свела их снова. Корил себя за слабость, за то, что не в силах сопротивляться своим чувствам. Лиза неожиданно ворвалась в его размеренное существование пару месяцев назад — и с тех пор всё пошло не так. Шаткое равновесие, которое он с таким трудом выстроил за эти годы, рухнуло в одно мгновение.

Глеб провёл ладонью по стеклу, словно пытаясь стереть отражение собственных мыслей. В груди что‑то сжималось — то ли тоска, то ли надежда. Он вдруг осознал, что больше не может притворяться: ни перед другими, ни перед самим собой. Чувства, которые он так долго пытался загнать вглубь, вырвались наружу.

«Что дальше?» — молча спросил он у рассвета, который уже начинал розоветь на востоке. Но ответа не было — только тишина и первые лучи нового дня, обещавшие не исцеление, а новую боль.

Глеб приехал на работу раньше всех — никого не хотелось видеть, да и перспектива столкнуться с Лизой совсем не радовала. Утренние улицы были почти пусты, и эта тишина немного успокоила его, но как только он вошёл в здание офиса, тяжесть в груди вернулась.

Он зашёл в кабинет, предусмотрительно закрыв дверь на ключ, и уселся в кресло. Взгляд скользнул по столу — «мечтать некогда, работы много. Хватит уже издеваться над самим собой», — твёрдо подумал Глеб и схватил большую стопку документов, которые были приготовлены на подпись. Он намеренно выбрал самые сложные — с таблицами, расчётами, юридическими формулировками. Нужно было полностью погрузиться в цифры и факты, чтобы не оставить места для болезненных мыслей.

В течение часа Миллер просматривал деловые бумаги, сверял данные, ставил визы. Он даже порадовался, что смог отвлечься от тяжёлых мыслей, не дававших спать накануне ночью. Ритм работы постепенно втягивал его: проверка, пометка, подпись — и снова по кругу. Мозг переключился на аналитику, и на какое‑то время Глеб почувствовал себя почти нормально.

Вдруг в дверь постучали, а затем ручка несколько раз дёрнулась. Миллер замер, не желая себя обнаруживать. Он задержал дыхание, надеясь, что посетитель уйдёт. Но потом подумал, что такое поведение кто‑нибудь может счесть ребячеством, и громко спросил:

— Кто там?

— Э‑э, Глеб Андреевич… Это я, Лена. Забрала внизу вашу корреспонденцию — решила занести. Но если вы заняты, я… в другой раз, — проговорила секретарша слегка дрожащим голосом.

«Господи боже мой», — мысленно простонал Миллер, но вслух сказал ровным тоном:

— Подождите, Лена, я сейчас.

Мужчина открыл дверь и наткнулся на удивлённую женщину. Она невольно попыталась заглянуть ему за спину, чтобы рассмотреть, чем же он там занимался. Глеб заметил это движение и, покачав головой, забрал стопку писем.

— У вас всё? Или, может, хотите пройти? — Глеб насмешливо отошёл в сторону, как бы пропуская женщину внутрь.

Лена покраснела до корней волос и, буркнув под нос: «Извините», поспешно направилась к своему рабочему месту.

Глеб закрыл дверь, прислонился к ней спиной и на мгновение закрыл глаза. «Отлично, Миллер, теперь весь офис будет шептаться, что ты запираешься и избегаешь людей», — с досадой подумал он. Но тут же встряхнулся, вернулся к столу и взял следующий документ.

«Сосредоточься. Работа. Только работа», — приказал он себе. Взгляд снова уткнулся в строчки контракта, но буквы расплывались перед глазами. Образ Лизы вновь всплыл в памяти — её улыбка, взгляд, голос… Глеб сжал ручку крепче, сделал глубокий вдох и заставил себя вчитаться в текст. Шаг за шагом, строка за строкой. Нужно просто продолжать.

Ближе к обеду Миллер взялся разобрать свои письма и с удивлением заметил, что в век цифровых технологий люди всё ещё пишут обычные письма на бумаге, запечатывают их в конверт и отправляют почтой. Он повертел в руках несколько приглашений на светские мероприятия — глянцевые карточки с тиснением и золотыми буквами, — которые сразу же полетели в мусорное ведро. Открыл несколько счетов, бегло просмотрел, отложил их в сторону для дальнейшей обработки и удивлённо уставился на странное письмо без каких‑либо опознавательных знаков.

Коричневатая крафт‑бумага конверта резко отличалась от обычной корреспонденции, которая приходила в компанию. Чаще всего это были деловые письма на плотной белой бумаге, с фирменными бланками, штампами и печатями отправителя. Здесь же ничего такого не было: ни марки, ни обратного адреса.

Мужчина ещё раз внимательно осмотрел конверт, поднёс его к настольной лампе, пытаясь разглядеть водяные знаки или какие‑то следы, но тщетно. Поверхность бумаги была шероховатой, без намёка на подсказки.

Миллер хотел было выкинуть непонятное послание, подумав, что ничего хорошего от него точно ждать нельзя, — в голове промелькнули неприятные сценарии: шантаж, вымогательство, какая‑то давняя ошибка, которая вдруг всплыла наружу. Но любопытство взяло верх. Он аккуратно канцелярским ножом срезал тонкий уголок конверта, стараясь не повредить содержимое.

Внутри не оказалось ничего экстраординарного — только сложенный вдвое альбомный лист. Глеб с каким‑то детским нетерпением развернул его и тут же выронил, быстро прочитав четыре слова, написанные синим фломастером: «Саша Суворова — твоя дочь».

Глеб замер, не веря своим глазам. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто и неровно. Он поднял бумагу, разгладил её на столе и ещё несколько раз прочёл написанное, будто надеялся, что буквы перестроятся и предложение изменится. Но нет — оно оставалось прежним, безжалостно чётким.

Целых пятнадцать минут понадобилось мужчине, чтобы осознать смысл этой фразы. Кто‑то сообщал ему, что Саша, дочь Лизы Суворовой, является и его дочерью тоже.

Глеб откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов. Разум требовал логики, анализа, фактов.

— Нет, этого не может быть… А если это правда, то почему она скрыла это от меня? Она бы не стала… Нет, конечно, стала бы. После тех слов, что я ей бросил, — Глеб закрыл глаза и попытался поставить себя на её место. Перед внутренним взором всплыла их последняя ссора: Лиза, бледная, с дрожащими губами, а он — разъярённый, выкрикивающий жестокие слова.

— Это невозможно… Если Сашка моя дочь, то получается, я целых пять лет потерял. Пять лет, которые мог бы провести рядом с ней — видеть, как она делает первые шаги, слышит первые слова, празднует дни рождения… А если нет, то… Тогда кому это нужно? Кто отправитель? И зачем кому‑то подбрасывать мне такое письмо?

Глеб сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает гнев. Он встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна, невидящим взглядом уставившись на улицу. Машины сновали туда‑сюда, люди спешили по делам, а его мир только что перевернулся с ног на голову.

В голове постепенно сложился чёткий план действий: сначала узнать, кто принёс конверт в офис. Возможно, курьер, почтальон или кто‑то из знакомых, кто решил сыграть злую шутку. Затем выяснить, правда ли там написана. К счастью, тесты ДНК делают достаточно быстро — это даст однозначный ответ. И только потом, когда будут факты, а не догадки, разбираться с Лизой. Спокойно, без эмоций.

«Но не всё сразу, — мысленно повторил он свою установку. — Главное, дров не наломать. Не наделать ошибок, о которых потом пожалею. Нельзя действовать на эмоциях — сначала факты, потом разговоры».

Он вернулся к столу, достал из кармана пиджака тот самый лист бумаги, снова перечитал четыре роковые слова: «Саша Суворова — твоя дочь». Буквы не изменились, не исчезли, не превратились в какую‑то другую фразу. Реальность оставалась прежней.

Три дня. Ждать осталось три дня. Вчера днём Глеб Миллер отдал свои и Сашкины образцы волос в лабораторию, чтобы получить внятный ответ: правда ли была написана в том злосчастном письме или нет.

Чтобы добыть Сашкины волосы, ему даже не пришлось утруждаться: девочка пришла с матерью на работу — Лиза иногда брала её с собой, когда не с кем было оставить. Саша бегала по коридору, смеялась, играла с игрушечной машинкой, а потом обронила маленькую заколку в виде бантика с сердечками возле кабинета Глеба. Несколько белых волосков, прилипших к пластику, оказалось достаточно для сравнительного анализа.

Ещё раньше Миллер вместе с начальником службы охраны проштудировал все камеры видеонаблюдения за последнюю неделю. Они внимательно просмотрели записи, отмечая всех, кто мог иметь доступ к почтовым ящикам компании. Подозрительных и незнакомых людей оказалось не так уж и много: несколько курьеров, доставщик продуктов и Михаил Субботин. Последнего Глеб сразу отмёл, резонно подумав, что ему это нужно меньше всего. С мелкими служащими Миллер решил не разбираться — только зря тратить время.

Все три дня, пока готовился анализ, Глеб решил посвятить себя исключительно работе. Он загрузил себя дополнительными проектами, задерживался допоздна, отвечал на письма в выходные — лишь бы не дать тревожным мыслям снова выбить его из колеи. Но даже за цифрами отчётов и переговорами с подрядчиками он ловил себя на том, что мысленно возвращается к одному и тому же: «А если это правда? Что тогда?»

В день, когда из лаборатории пришло сообщение о готовности результатов, Миллер пулей полетел на другой конец города, чтобы наконец узнать долгожданную правду. Сердце билось так сильно, что, казалось, вот‑вот выскочит из груди. Он припарковался у здания клиники, несколько секунд посидел в машине, пытаясь унять дрожь в руках, и решительно направился внутрь.

Милая медсестричка с доброжелательной улыбкой вручила ему конверт — тот самый, внутри которого лежала его судьба. Миллер взял его трясущимися руками, поблагодарил едва слышным «спасибо» и вышел на улицу. Сев за руль, он на мгновение замер, сжимая конверт в ладони. Затем осторожно развернул его, слегка прищурив глаза, как в детстве, ожидая приятный сюрприз.

Глеб быстро пробежался по непонятным фразам и цифрам, туго соображая. Он рассчитывал, что там будет написано пара слов: «Ты отец» или «Ты не отец». Но вместо этого в самом низу листа жирным шрифтом была напечатана короткая фраза:

«Вероятность отцовства — 99,9 %»

Он замер, не отрывая взгляда от этих цифр. Буквы сначала расплывались перед глазами, потом вдруг стали чёткими, обжигающими. 99,9 %. Это твердая абсолютная уверенность. Его дочь. Саша — его дочь.

Руки перестали дрожать, но внутри всё перевернулось. В голове закружились образы: Саша, которая смеётся, бежит к нему, зовёт «папа», их совместные прогулки, праздники, разговоры… Он пропустил первые пять лет её жизни — пять бесценных лет. Но теперь… теперь разве у него есть шанс.

Глеб глубоко вдохнул, сложил документ, убрал его во внутренний карман пиджака — туда же, где лежал тот самый лист с четырьмя словами. Затем завёл двигатель и посмотрел в зеркало заднего вида.

«Теперь нужно действовать, — твёрдо решил он. — Сначала — поговорить с Лизой. Честно, без обвинений. Потом — познакомиться с Сашей. По‑настоящему. Шаг за шагом».

Он тронулся с места, направляясь в сторону офиса, но вдруг передумал и повернул в противоположную сторону — туда, где жила Лиза с дочерью. Он больше не хотел ждать.