Глава 6 · Сомнение

— Глебушка, здравствуй, дорогой, — обеспокоенно заговорила мама. — Я уже пару дней не могу до тебя дозвониться. У тебя всё хорошо?

— Мам, что, Михайлов уже нажаловался на меня? Доносчик… — хмуро отозвался Глеб.

— Я просто беспокоилась, сынок. Вот Олеже и позвонила. Может, я приеду?

— Нет, мам, не нужно. Я справлюсь, обещаю.

— Папа тоже беспокоится, ты ему ничего не объясняешь, а он ведь переживает.

Глеб глубоко вздохнул и посмотрел на своё отражение в зеркале: совершенно незнакомый встревоженный человек смотрел на него оттуда — тёмные круги под глазами, взгляд, в котором давно не было лёгкости.

— Мама, послушай, — заговорил Глеб, чётко произнося каждое слово. — Прошло уже пять лет. Всё изменилось, и я тоже изменился. Я отрастил себе кожу, как у носорога, так что не переживай — меня не проймёшь.

Он старался говорить убедительно, но сам сомневался в собственной состоятельности. Слова звучали фальшиво даже для него самого.

Пять лет… Целых пять лет он топил в себе обиду, которая со временем превратилась в острую горечь. Он жалел, но жалел не себя. Жалел, что тогда, стоя в квартире Коли Старостина, не дождался этого самого Миши из душа и не разбил ему череп чем‑нибудь тяжёлым. Не выплеснул всю свою злость на Лизу прямо там, чтобы она поняла: нет смысла отпираться.

У неё не хватило совести посмотреть ему в глаза и прямо признаться, что изменила, предала. Она просто развернулась и исчезла, оставив последнее слово за собой. Миллер был даже не в силах выкрикнуть ей что‑нибудь вдогонку, уколоть ещё больнее, чем уже это сделал. Он просто смотрел, как Суворова уходит, забирая с собой весь его мир.

В памяти всплывали детали той сцены: разбросанная одежда, смех Лизы, её беспечное «два сюрприза»… Тогда он бежал, задыхаясь от ярости и боли, а теперь… Теперь всё это казалось далёким кошмаром, но шрам на душе так и не зажил до конца.

— Сынок, — голос матери прорвался сквозь воспоминания, — я знаю, что было больно. Но нельзя же всю жизнь носить эту боль в себе. Ты молодой, талантливый, добрый… Ты заслуживаешь счастья.

Глеб сжал кулаки, чувствуя, как внутри снова закипает старая обида.

— Мам, я не хочу об этом говорить. Правда. Сейчас у меня всё нормально. Работа, спортзал, друзья… Жизнь идёт.

— Хорошо, хорошо, — поспешно согласилась мать. — Но, если что — я всегда рядом. Ты только позвони.

— Ладно. Спасибо, мам. Я позвоню.

Он положил трубку и снова посмотрел в зеркало. Незнакомец по ту сторону стекла всё ещё выглядел измученным, но в глубине глаз мелькнуло что‑то новое — слабый отблеск решимости.

— Алло, я слушаю, — раздался в трубке сдержанный голос Наташи.

— Наташа, — чуть помедлив, произнёс Глеб и услышал в трубке тихий вдох. — Здравствуй, Наташа. Это Глеб, Глеб Миллер. Я… э‑э…

— Глеб, я тебя внимательно слушаю, — проговорила девушка очень сдержанно, явно не испытывая большого желания вести светские беседы. — Если ты всё о том же, тогда прости — разговор не состоится.

— Постой, только трубку не бросай, — умоляюще произнёс Миллер. — Мне очень нужно с тобой поговорить. Прошу. Всего несколько минут.

Наташа замолчала помедлив, обдумывая, стоит ли соглашаться. Глеб затаил дыхание, чувствуя, как сердце бьётся где‑то в горле. Наконец, склонившись на сторону Глеба, она согласилась:

— Хорошо, давай, — тихо произнесла она. — У тебя будет ровно десять минут, не больше.

— Спасибо тебе. Спасибо, — зачастил Глеб, чтобы Старостина не передумала. — Давай я за тобой заеду — куда скажешь и когда тебе удобно.

— Не нужно заезжать, — отрезала Наташа. — Встретимся возле старого парка, через час. Я буду заканчивать дела на работе, это рядом. Вот адрес, — она продиктовала улицу и номер здания.

— Записал, — поспешно ответил Глеб. — Буду ровно через час, обещаю.

— Смотри, у тебя десять минут. Не опаздывай и не растягивай разговор, — напомнила Наташа и добавила чуть мягче: — До встречи.

— Да, до встречи, — Глеб ещё секунду слушал гудки, потом медленно опустил телефон.

Он бросил взгляд на часы: времени впритык. Быстрыми движениями он натянул свежую рубашку и проверил, взял ли кошелёк и ключи. Пальцы слегка дрожали — он и не помнил, когда в последний раз так нервничал перед встречей.

По дороге к парку мысли крутились вокруг предстоящего разговора. «Что я ей скажу? Как объяснить, зачем мне это нужно спустя столько лет?» — думал Глеб. Он знал, что Наташа вряд ли обрадуется встрече: их последняя беседа закончилась ссорой, и с тех пор они не общались. Но сейчас ему была нужна её помощь — единственная, кто мог дать ответы на мучившие его вопросы.

Ровно через час Глеб припарковал машину у старого парка. Он вышел, огляделся и почти сразу заметил девушку. Она стояла у входа, скрестив руки на груди, и смотрела на него настороженно. Ветер играл прядями её тёмных волос, а в глазах читалось явное недоверие.

Глеб сделал глубокий вдох и направился к ней.

— Привет ещё раз, — начал он, стараясь говорить спокойно. — Спасибо, что согласилась встретиться. Я постараюсь уложиться в десять минут.

Наташа кивнула, но не улыбнулась:

— Я слушаю, Глеб. Говори.

— Лиза вернулась, — начал он, и Наташа его остановила резким движением руки.

— Я знаю, Глеб. Я знаю, что она вернулась, — сказала нетерпеливо девушка, усаживаясь на скамейку. — Говори конкретно, что тебя интересует.

Глеб присел рядом и попытался более чётко сформулировать вопрос.

— Э‑э‑э, скажи… почему? Почему она меня обманула? — Он смотрел на свои руки, которые предательски дрожали, и сцепил их в замок, чтобы скрыть своё смятение.

— Что, прости? — Наташа уставилась на него во все глаза, будто не понимая, о чём говорит сейчас мужчина.

— Она мне… изменила. Тогда… в тот день… — Каждое слово давалось ему с таким трудом, что казалось, он сейчас взорвётся. — Я не успел спросить у неё тогда, но мне нужно узнать это сейчас. За что?..

Наташа встала со скамейки и попятилась назад, затем подошла к нему вплотную и заглянула мужчине в глаза. Она стояла так пару минут, обдумывая его вопрос, и в глазах появилось что‑то новое — не злость и негодование, а какое‑то осознание, понимание.

Она снова села на скамейку и схватилась руками за голову, покачиваясь из стороны в сторону. Глеб смотрел на эту картину, ощущая себя в какой‑то сюрреалистичной вселенной.

— Наташа? — прошептал он.

Девушка подняла на него глаза, и он увидел, как они наполнились слезами и какой‑то отстранённой печалью. Миллер сразу вспомнил все свои неоднократные попытки поговорить с девушкой, но ничего, кроме злых упрёков и криков в свой адрес, он тогда не видел и не слышал.

«Что вдруг изменилось? — задавал он себе вопрос. — Откуда эта грусть, печаль и слёзы?»

— Наташа, объясни мне хоть что‑нибудь. Я вообще ничего не понимаю, — мужчина дотронулся до её руки, и девушка одёрнула её, как будто он сделал ей больно.

— Ты даже не представляешь, Миллер, что ты натворил пять лет назад, — сдавленно, сквозь слёзы, шептала девушка, поднимаясь со скамейки. — Ты уничтожил её, так просто, по щелчку пальцев, — Наташа как‑то странно поводила рукой у него перед носом.

— Почему сейчас? — спросила Наташа, резко отвернувшись.

— Что — сейчас? — не понял Глеб.

— Почему ты решил спросить об этом сейчас? Почему ты вообще спрашиваешь об этом меня? — Она слегка повысила голос, слёзы высохли, и глаза превратились в два горящих уголька.

— Я не понимаю, — мялся Глеб. — Объясни.

— Ты просто идиот. Ты знаешь об этом? — уже спокойно и как‑то смиренно произнесла девушка. — Я больше ничего тебе говорить не буду. И не звони мне больше, считай, что та дверь для тебя навсегда захлопнулась.

Наташа развернулась и пошла прочь из парка, а затем резко остановилась и, развернувшись, сказала:

— Если бы эти вопросы ты задал тогда, пять лет назад, всё было бы по‑другому, — девушка ещё раз на него пристально посмотрела и, тяжело вздохнув, вышла из парка.

Глеб остался сидеть на скамейке, ошеломлённый и растерянный. Слова Наташи эхом отдавались в голове: «Ты уничтожил её… Если бы ты спросил тогда…» Он пытался осмыслить сказанное, но мысли путались.

«Уничтожил её? Лизу? Но как? Ведь это она меня предала!» — в его сознании боролись противоречивые чувства: обида, гнев и — впервые за пять лет — проблеск сомнения.

Он вспомнил тот день: беспорядок в квартире, смех Лизы, грубый голос Миши… Но теперь в эту картину вплетались новые штрихи — слова Наташи, её слёзы, её упрёк.

Глеб поднялся со скамейки и медленно пошёл вдоль аллеи. В голове крутился один вопрос: «Что же на самом деле произошло пять лет назад?» Он вдруг осознал, что всё это время видел лишь одну сторону истории — свою боль, свою обиду, — и никогда не задумывался о том, что чувствовала Лиза.

«Может, я действительно что‑то упустил? Может, всё было не так однозначно?» — эта мысль, едва появившись, заставила его остановиться. Впервые за долгое время он почувствовал не только горечь утраты, но и жгучее желание узнать правду — настоящую правду, а не ту, которую он сам себе придумал.