Глава 18

Долго злиться на Димку Лена не могла. Да, он болван, не желающий верить в то, что было очевидно даже его малолетнему сыну, но за предыдущие двенадцать лет Лена, кажется, исчерпала все резервы обид по отношению к нему. Кроме того, она слишком хорошо понимала фразу Кирилла, сказанную об отце: «Он добро всегда помнит». Однажды Лена стала свидетельницей этой черты Диминого характера и, наверное, тогда же в него и влюбилась.

Они договорились пойти вечером в кино. Это первое Ленино кино вдвоем с парнем, и она тратит несколько часов на то, чтобы купить подходящий наряд: не слишком броский, но в то же время достаточно симпатичный, чтобы чувствовать себя рядом с ослепительным Корниловым вполне себе раскованно. После Лена еще долго вертится у зеркала, не узнавая себя и замирая в предвкушении необыкновенного свидания, но Димка его отменяет столь же категорично, сколь и назначал.

Однако следом неожиданно начинает извиняться.

— Ты не обижайся, Лен. Мы с тобой в другой раз в кино обязательно сходим. А сегодня мне надо… — тут он заминается и даже как будто немного смущается, а Лена смотрит на него, ничего не понимая и чувствуя только, что обманулась в самых радужных своих надеждах. И, наверное, это уязвление слишком откровенно отражается на ее лице, потому что Димка, скрипнув зубами, все же продолжает: — В общем, человеку мне одному надо помочь. Отказаться не могу: я ему по гроб жизни обязан.

Лена хлопает глазами, но отвратительное разочарование постепенно отступает, позволяя овладеть собой.

— Конечно, Дим, я понимаю, — вполне искренне отвечает она. — Разные бывают обстоятельства, и спасибо, что не стал сочинять для меня какие-нибудь небылицы…

Димка закатывает глаза: он всегда так делает, когда Лена перегибает палку.

— Если не веришь — пошли, познакомлю тебя с Иннокентием Степановичем, — иронично предлагает он. — Заодно полки подержишь, пока я их приколачивать буду.

Лена снова хлопает ресницами, а потом осторожно интересуется:

— А если верю — можно мне подержать полки, пока ты будешь их приколачивать?

Теперь на лице Димки появляется удивление. В первую секунду он будто порывается отказать, а потом только окидывает Лену испытующим взглядом.

— Завалим твое новое платье, — предупреждает он, однако Лена только улыбается, вдохновленная тем, что он сказал «завалим», а не «завалишь». Словно Димка впустил ее в свою жизнь и вовсе этого не чурается.

— Пусть, — негромко говорит Лена и пожимает плечами. — Платьев у меня много. А тебя — нет.

Димка бросает на нее быстрый взгляд, и она смущается своей неуместной откровенности. Но он не дает ей раскаяться в ней. Прижимает к себе и целует жарко и весело, и Лена понимает, что он на самом деле вовсе не против провести этот вечер с ней, пусть даже чиня полки у неизвестного Иннокентия Степановича.

Уже после, когда Димка провожает ее домой и они вместе смеются над количеством выпитого у интеллигентнейшего Иннокентия Степановича чая и съеденного в счет благодарности за помощь печенья, он делится с ней старой историей.

— Мне лет одиннадцать было, когда у матери сердечный приступ случился, — слова даются Димке нелегко, и Лена нисколько не сомневается, что он до сих пор переживает. — Я в лагере был, а она в самую жару… Упала прямо во дворе. А Иннокентий Степанович ее из окна увидел. Скорую вызвал, ну и пока та ехала, спасал мать, как мог… В больнице потом сказали, что только благодаря ему она жива осталась.

Лена кивает, теперь окончательно все понимая. Мать у Димки была единственным близким человеком, и после участия Иннокентия Степановича в ее спасении он, конечно, не мог тому ни в чем отказать. Иннокентию Степановичу было под девяносто, он с трудом ходил, и единственной его отрадой оставались книги, которыми была заставлена вся его небольшая квартирка. Он бесконечно извинялся перед Леной, пеняя Дмитрию за то, что тот не отложил свой приход, потому что «старик всегда может подождать, а девушке ждать не положено», а Лена ничуть не жалела, что провела этот вечер не в кино, а среди книжных полок. Кино — это обычно, это бывает у всех девчонок, и Димка наверняка не ее первую пригласил на вечерний сеанс. А вот в том, что ни одна из них не чинила вместе с ним покосившийся книжный шкаф, Лена уверена. И она никогда не забудет ни веселых Димкиных глаз, когда он с силой вкручивал в дерево винты, ни его одобрительных слов за ее старания и послушание, ни его заботы, когда одна из полок прищемила Лене палец. Прищемила несильно, Лена только и ойкнула — а Димка уже был рядом и требовал показать руку, а потом тащил Лену к раковине, чтобы сунуть ее палец под холодную воду, а сам, пока она лечила таким образом свою смешную травму, целовал куда-то в висок и необидно выговаривал за неосторожность.

Вот тогда, в тот самый момент, Лена и поняла, что настоящий Димка совсем не такой, каким стремится показаться. Что он не бесчувственный чурбан, каким она представляла его себе все одиннадцать школьных лет, что у него есть свои убеждения и очень четкие понятия о чести и преданности.

Кажется, они ничуть не изменились, несмотря на все выпавшие на его долю испытания в последующие двенадцать лет. И Лена не могла позволить ему загубить себя из-за этих несовременных принципов и собственного упрямства. Хотя бы ради Кирилла, который в случае Лениной правоты мог лишиться единственного родного человека и оказаться в детдоме. Лена по-прежнему не могла объяснить себе, почему так остро воспринимала все, что казалось этого мальчика, но сейчас это не имело особого значения. У Лены были на руках все карты, чтобы сделать свой ход, и она не собиралась его откладывать.

Она не сомневалась, что переносы Димкиных дней работы напрямую связаны с теми махинациями, что проворачивал в «Автовладе» Милосердов со своими сообщниками, а значит, именно сегодня затевался очередной кипишь, и Лена отставила все остальные дела, кроме наблюдения за Николаем Борисовичем. Она должна была вывести его на чистую воду, пока не стало слишком поздно. И в таком деле все средства были хороши.

Объявив собственному заместителю, что хочет сегодня побыть его стажером, чтобы лучше понимать внутреннюю кухню автосервиса, она приклеилась к Милосердову, как банный лист, не отходя ни на шаг и ловя каждое его слово. Поначалу Николая Борисовича это забавляло и некоторым образом даже льстило, однако не прошло и часа, как он устал от Лены и стал сначала намеками, а после открытым текстом предлагать ей вернуться к бумагам и позволить ему делать свою работу.

— Мне, Елена Владимировна, иногда и крепкое словцо надо ввернуть, чтобы дело с мертвой точки сдвинулось, а при вас я себе не могу такое позволить, — объяснял он свое недовольство. — Да и выглядит все это весьма странно: уж и клиенты косятся, и сотрудники посмеиваются. К чему портить репутацию?

Но репутация сейчас Лену не интересовала.

— Полагаете, теперь они решат, что у нас с вами роман? — иронично поинтересовалась она, но тут же сменила тон на уговаривающий: — Поймите, Николай Борисович, я должна воочию увидеть весь механизм работы автосервиса. Иначе не смогу эффективно работать. А лучше вас такую науку никто не преподаст.

Подхалимство выиграло для Лены еще час, в течение которого Николай Борисович отчитал снова не вяжущего лыка Михаила, отзвонился с извинениями по задержке с ремонтом какому-то клиенту и поругался с поставщиками, пригрозив найти себе новых, более пунктуальных. После чего снова обратился к Лене.

— Сделайте милость, Елена Владимировна, снимите с меня эту обязанность быть вашим куратором. Если действительно хотите помочь, съездите в налоговую: мне вчера факс пришел, что там какие-то вопросы возникли. Уверен, ваше образование позволит разобраться с этой проблемой куда быстрее, чем мои семь классов в вечерней школе.

Насчет семи классов он, конечно, придуривался, но факс Лена тоже видела и не имела поводов отказать Николаю Борисовичу в просьбе, если не хотела выдать собственную шпионскую деятельность. Оставалось только пожалеть, что в сервисе сегодня нет Кирилла, который мог бы заступить на Ленино место и вывести Милосердова на чистую воду. Он ради отца глаз бы с него не спустил, но Димку Лена не видела с самого момента их несвоевременной ссоры, а значит, не стоило ждать и его сына. Наверняка они уже дома: сегодня у Кирилла всего три урока. Или, может, забурились в какую-нибудь кафешку, чтобы весело провести время вместе. Или решили использовать погожий майский денек для похода в ЦПКиО — оторваться на новых аттракционах, от которых Лена отказалась. Димка больше ее не приглашал. И вряд ли с ее-то гонором еще когда-нибудь пригласит.

А ведь чего, на самом деле, стоило просто сказать, что она беспокоится за него? Что не хочет ему новых неприятностей? Что он не безразличен ей и она никогда не сможет иначе к нему относиться? Неужели Димка не понял бы и не оценил искренней заботы? Может, и не поддержал бы так, как Лена хотела, но хотя бы не оставил ее одну. И сейчас не пришлось бы судорожно соображать, кого все-таки можно попросить о помощи, чтобы быть уверенной, что ее просьба не будет повернута против нее самой.

Кроме Димки и Кирилла таковых в сервисе не имелось.

В итоге пришлось обходиться полумерами. Лена наказала Милане записывать всех приходящих в сервис, сославшись на задуманную рекламную компанию, а вот от идеи следить за Николаем Борисовичем отказалась: к сожалению, здравых идей на этот счет у нее так и не возникло.

Отъезд в налоговую она отложила до крайнего срока, надеясь все же перехватить хоть какой-нибудь подозрительный разговор Милосердова или лично заметить странного посетителя. Но Николай Борисович был спокоен и безмятежен, радуясь, что «Леночка избавила его от тяжкой повинности», а посетителей, как на притчу, с самого утра не появлялось. Механики валяли дурака, перекидываясь в картишки, и Лена, так и не заметив ничего достойного ее внимания, с тяжелым сердцем покинула сервис.

В душе еще теплилась надежда, что она сумеет быстро решить проблемы с налоговой и вернуться до того, как все темные делишки будут сделаны. Но дотошный сотрудник, вызвавший ее как свидетеля в деле по проверке одного из поставщиков «Автовлада», вымотал ей все нервы, задавая вопросы, на которые она не могла знать ответов. Лене приходилось раз за разом звонить Николаю Борисовичу и консультироваться с ним. А поскольку тому тоже требовалось поднимать бумаги, дело продвигалось до невозможности медленно, и налоговую Лена покинула уже только в девятом часу вечера: уставшая, униженная, разочарованная, злая и до ужаса голодная. Ее гоняли, будто школьницу, не выучившую урок. Ее сервис закрывался через сорок минут, а значит, не стоило больше и думать о том, чтобы именно сегодня раскрыть Милосердова и его шайку. Дома ее ждала одинокая тишина и пустой холодильник, а потому Лена вопреки сегодняшней невезучести решила устроить себе праздник живота и отправилась ужинать в ресторан. Там в ожидании заказа позвонила родителям и проболтала с ними почти час, чувствуя, как от родных теплых голосов развязывается внутри узел, позволяя нормально дышать. Она обожала мамину ненавязчивую заботу и папины необидные подколы, а, сдобренное вкуснейшим салатом и не менее вкусной запеченной рыбой, все это заставило Лену почти забыть неприятности сегодняшнего дня.

Однако под конец разговора папа неожиданно с осторожностью поинтересовался Лениной личной жизнью.

Лена тут же приняла боевую стойку, чувствуя подвох.

— Милосердов звонил-жаловался? — напрямик спросила она, и по ее тону должно было быть ясно, что врать ей не стоит.

— Он не жаловался, Леночка, — возразил отец — мягко, но достаточно настойчиво, чтобы Лена передумала перебивать и возмущаться. — Это я просил его присмотреть за тобой, зная, как зачастую ты увлекаешься и не бережешь себя.

Лена едва не подавилась чаем, которым растягивала удовольствие от ужина. Вот такой подставы она от отца никак не ожидала!

— Пап, мне не семь лет и даже не восемнадцать, чтобы за мной «присматривать»! — высказала-таки свое «фи» она, однако отца это не смутило.

— Ты будешь моей дочерью и в пятьдесят, Леночка, — сообщил он, — а значит, я буду за тебя волноваться и заботиться о тебе.

Лена закатила глаза и покачала головой: ну да, если он еще и в пятьдесят будет за ней присматривать, проще сразу уйти в монастырь.

— Пап!.. — выдохнула было она, но он не позволил ей продолжить, ошарашив вопросом:

— Дмитрий Корнилов — это тот, о ком я думаю?

На этом месте Лена все же подавилась и закашлялась, едва не расплескав остатки чая. Поставила чашку на стол и только после этого ответила:

— Я не знаю, что ты думаешь, пап! Сегодня ты меня только и делаешь, что поражаешь.

По ту сторону провода раздался вздох. Но от выяснения истины отец все равно не отказался.

— Это от него ты сбежала двенадцать лет назад? — прямо спросил он, и Лена тоже не стала юлить.

— От него, пап, — согласилась она. — Но приезжать и вызывать его на дуэль не надо. Теперь мы всего лишь бывшие одноклассники, которые вместе работают. Никаких страстей и трагедий. Что бы тебе ни наплел Милосердов.

В трубке повисла тишина: очевидно, отец обдумывал сказанное и решал, стоит ли верить Лениным словам.

— У вас конфликт с Николаем? — наконец спросил он, и Лене тоже понадобилось время, чтобы переключиться с Димки на собственного заместителя.

— Нет никакого конфликта, пап, — поморщилась она. — Просто мне не нравится, когда за мной «присматривают», особенно совершенно незнакомые люди! Поверь, я вполне взрослый человек, который способен сам решать, что для него лучше, а не ждать чужого одобрения. И мне, признаться, обидно, что своему бывшему заместителю ты доверяешь больше, чем собственной дочери.

Это была закинутая удочка в отношении не только Димки, но и Лениного расследования, а потому она настраивалась на долгую битву за свою свободу, но отец, по счастью, пошел ей навстречу.

— Я доверяю тебе, дочка, и ты это знаешь, — резонно заметил он, и Лена не могла этого не признать. Родители позволили ей остаться одной в Москве именно потому, что доверяли и не сомневались в ее благоразумии. С тех пор прошло десять с лишним лет. Что вдруг изменилось? — Но, мне кажется, сейчас ты взялась не за свое дело, — продолжал между тем отец. — И я хотел бы, чтобы ты оставила его Николаю.

Так вот оно что! Милосердов использовал папино поручение, чтобы избавиться от Лены и продолжать творить свои пакости без всякой помехи! Ну дак ему это не удастся! Пусть даже не рассчитывает!

— Это он тебе сказал? — резко спросила Лена, готовясь защищать свое решение.

— Он сказал, что ты не даешь себе отдыха, — мягко ответил отец. — Что трудишься вечерами и по выходным. Что еще и домой берешь работу — мне это совсем не нравится, дочка! Я знаю, что ты у меня упрямая и всегда доводишь дело до конца. Но я не хочу, чтобы ты изнуряла себя там, где в том нет никакой нужды. Николай отлично справляется с управлением сервисом, и последний отчет это подтвердил!..

На этом месте Лена вздохнула, и, кажется, достаточно красноречиво, чтобы он замолчал, а потом с подозрением поинтересовался:

— Я чего-то не знаю, Лен?

Она тут же мысленно отругала себя за несдержанность: отцу не полагалось знать того, что знала она, во всяком случае, пока у нее не будет доказательств вины Милосердова — а она волновала его раньше времени. Нет, так никуда не годится. Лена уже с Димкой разругалась из-за того, что не умела сдерживать свои эмоции; повторять ошибку и губить отца будет последним делом.

— Пап, давай договоримся, — постаралась она перевести разговор на менее опасную тему, — ты пообещаешь, что все свои вопросы будешь задавать мне, а не Николаю Борисовичу, а я в ответ дам слово говорить тебе правду. Уверена, так будет гораздо лучше для нас обоих.

В трубке повисла тишина, и Лена знала, что отец сейчас жует губы, принимая решение, а мама взволнованно смотрит на него и ждет, когда он все ей расскажет. Они были вместе почти тридцать пять лет и все это время любили друг друга, как в день свадьбы. Они многое вместе прошли и всегда поддерживали друг друга и тревожились друг за друга. Когда отец попал в больницу, мама ходила с совершенно серым лицом и стеклянными глазами, и снова начала оживать только вместе с ним.

Лена всегда мечтала, чтобы у нее была такая же семья. Чтобы появился мужчина, ради которого хотелось жить и который ценил и любил бы ее больше всех на свете. Чтобы они вместе засыпали и вместе просыпались, испытывая счастье просто оттого, что заглянули друг другу в глаза. Чтобы они всегда были вместе и ни одному из них не надоедало общество другого, а в разлуке считали бы дни до новой встречи и приближали бы ее всеми возможными способами. Чтобы у них были дети — такие же умные, как Кирилл, и такие же отчаянно-бесшабашные, как его отец. И чтобы…

— А разве до сих пор ты говорила мне неправду? — немного неловко поинтересовался отец, выдернув Лену из несвоевременных мечтаний. Она тряхнула головой, избавляясь от глупых мыслей о совершенно неподходящем ей парне, и чуть иронично усмехнулась.

— Почти нет, — неопределенно ответила она, но пояснять не стала. Настроение почему-то стремительно портилось, и Лена, чтобы не слышать сейчас от отца вопросы, на которые не хотела отвечать, сослалась на позднее время и распрощалась. Часы уже действительно показывали начало одиннадцатого, но на улице было все еще светло, и Лена в редкий теплый майский вечер решила пройтись пешком. Тем более что до дома ей было всего минут сорок ходу, и их стоило использовать для того, чтобы поразмыслить над делами сервиса. Теперь, когда она так отвратительно наехала на Димку, рассчитывать, очевидно, придется только на себя, а это весьма усложняло задачу. И почему она не могла держать себя в руках, когда разговаривала с ним? На Милосердова вон даже голос не повысила, когда он полез со своими советами в ее личную жизнь, просто послала лесом и почти не разозлилась. С Димкой эмоции били ключом, и у Лены никак не получалось с ними совладать. Безумно хотелось, чтобы он был заодно с ней, чтобы понял ее и не отталкивал, когда она так стремилась к нему. От этого, наверное, и было так обидно. Лена не принимала такого его к себе отношения и не могла смириться с тем, что Димка разлюбил и что она ему больше не нужна.

А ведь был-то всего один месяц — сказочный, яркий, совершенно незабываемый месяц!

Однажды они вот в такой же, как сегодня, вечер гуляли с Димкой по городу, и он сорвал для нее ветку цветущей черемухи, вряд ли зная, что одним из ее значений является влюбленность. Лена тоже прочитала об этом уже позже, а в тот момент только удивлялась, что вопреки примете стоит такая теплая погода. Словно и их с Димкой отношения, которые тоже были вопреки всем приметам, всем сплетням, всем обстоятельствам и всем предрассудкам. Тогда главную роль играли чувства, и ради них можно было преодолеть что угодно.

А сейчас на первый план выходил опыт, заставляющий думать, прикидывать, рассчитывать, сомневаться. Или же просто не было чувств. И от этого становилось совсем уже горько.

Наверное, ей станет проще, когда она завершит свое дело, вернется в Москву и не будет почти каждый день видеть Димку. Теперь, когда она все про него знала, былая ненависть больше не станет постоянно о нем напоминать, и, быть может, Лену все же отпустит. Если она сама сумеет отпустить. И не будет вздыхать при виде каждого цветущего дерева черемухи. Не будет вспоминать о сильных руках возле каждой разлившейся лужи. Не будет мысленно представлять темные ироничные глаза при первых звуках вальса. Не будет думать о том, что оба раза все сама испортила и третьего шанса уже не появится. А она так и не узнала…

Лена резко остановилась, едва повернув к своему сервису. В «Автовладе» горел свет, и она нахмурилась, соображая, была ли тому причина. Кажется, Милосердов не планировал задерживаться на ночь: с тех пор как Лена вытеснила его из отцовского кабинета, он и свою каморку практически не посещал, покидая сервис ровно в девять вместе с окончанием его работы. Охранник обходил помещения, чтобы убедиться, что внутрь не пробрались злоумышленники? Тогда вскоре свет должен был погаснуть, но Лена подождала пять минут, десять, а свет продолжал гореть.

Ничего не понимая, она подошла ближе. Сердце заколотилось в тревожном предчувствии. Неужели это именно то, что она столько времени безуспешно старалась вычислить? И именно сейчас ей откроется наконец эта проклятая тайна, не дававшая покоя и вымотавшая все нервы? Это было бы лучшим из всего, что Лена могла придумать. Увидеть все собственными глазами и уже не сомневаться и не бояться, что не справится и не сумеет защитить отца! И отвести беду от идеалиста Димки и его горемычного сына! И…

Словно под каким-то гипнозом она перешла дорогу и очутилась возле дверей «Автовлада». Тряхнула головой, заставляя себя вернуться в реальность, и приложила магнитную карту к датчику сигнализации. Однако та не сработала, вынудив Лену повторить свою попытку еще два раза и только после этого понять, что сигнализация отключена. Что ж, этого, наверное, следовало ожидать, как и того, что замок в двери оказался открыт. Лена поглубже вздохнула, успокаивая стук разошедшегося в волнении сердца, потом очень осторожно приоткрыла дверь и неслышно скользнула внутрь.

Сделала пару шагов и замерла, прислушиваясь. Из ремонтного зала доносились приглушенные голоса, и, хоть Лена не могла разобрать ни слов, ни того, кому голоса принадлежат, сердитые интонации угадывались безошибочно. Вряд ли это были воры, решившие угнать из сервиса дорогую тачку, тем более что именно сегодня в «Автовладе» не намечалось богатых клиентов, да и воры не позволили бы себе так долго возиться под носом у полицейского управления. Значит, Лена все угадала верно, и еще несколько шагов позволят ей убедиться в своей правоте. Только бы не запнуться ни обо что и не выдать себя громким звуком. Тут даже в груди грохотало так, что хотелось зажать ее, пока чужаки не услышали. Но угомонить сердце не было никакой возможности. Оставалось только полагаться на удачу.

Еще один глубокий вдох — и Лена аккуратно двинулась вперед. Шаг, второй… Голоса становились ближе, перекрываемые каким-то треском и стуком по металлу. Что же там происходит? И кто, кто все-таки орудует в отцовском сервисе, ничуть не боясь разоблачения, уверенный в собственной безнаказанности? Но Лена сломает эту уверенность и обрубит безнаказанность. Осталось всего ничего до входа в ремонтный зал. Только заглянуть в приоткрытую дверь…

Она не слышала шагов и не почувствовала опасность. Но в спину что-то ударило с такой силой, что жгучая боль в секунду заполнила все тело, и дыхание прервалось, и ноги подогнулись. На какое-то мгновение леденящий ужас сковал все члены — и следом Лена упала в бесчувственную темноту…