Глава 19

У Кира сегодня был последний учебный день, но по дороге от школы к сервису Дима думал не об этом. По-хорошему говоря, он вообще ни о чем не думал, только боролся с бессмысленным, но совершенно адским нежеланием идти на работу. Такого с ним еще не случалось. Не сказать, чтобы Дима до писка любил водить буровую установку или греть стул на входе в охраняемый объект, но зубами при мысли о неотвратимости нового трудового дня не скрипел. Даже когда шел с абсолютной уверенностью, что будет уволен, в душе колыхался какой-то азарт и желание испытать судьбу.

Сегодня не было ни азарта, ни огня. Все эмоции Дима истратил в предыдущие двое суток, успев за это время так достать собственного сына, что тот психанул и пообещал купить отцу боксерскую грушу, чтобы тот на ней вымещал свою дурь. Дима и сам понимал, что перегибает со своими цепляниями, но объяснить ничего не мог. Да и что тут объяснишь, когда душу сгрызает ревность, а Дима не может даже напиться, чтобы хоть ненадолго ее приглушить, потому что в любой момент к ним могут заявиться грымзы из службы опеки и отнять у него Кирюху? Найти бы Жнеца и доходчиво ему объяснить, чтобы держался от Ленки подальше, да тот нынче заявление о побоях может и не забрать, а для Кирюхи это снова означало путь в детский дом.

Абсолютно патовая ситуация, с которой Дима не мог справиться.

Ему надо было отпустить Черемуха, внушить себе, что у них никогда и ничего больше не будет, относиться к ней, как к бывшей однокласснице, коих у него еще полтора десятка человек, но проще было выбраться живым из черной дыры, чем заделать таких даже размеров дыру в сердце.

Черт, и сдалась же ему эта пигалица с норовом, как у необъезженной кобылы! Ведь и сейчас при желании Дима мог получить любую девчонку — да только не было этого желания! Особенно с тех пор, как Ленка Черемных снова возникла на его пути. И весь этот путь оказался дорогой к ней. И Дима напрасно себя уговаривал идиотскими охотничьими стереотипами, в которых интерес к объекту вожделения пропадал сразу после постели. Никакая постель не удовлетворит эту жажду Ленкиной взаимности. Ему просто жизненно необходимо было видеть нежность в ее глазах, слышать о том, как ей хорошо рядом с ним, ощущать и ее желание и чувствовать, что он ей нужен — он один и нужен на всем этом чертовом свете!

Но позавчера Ленка слишком явно дала понять, что этому никогда не бывать, что у нее на уме другой и что этот другой пользуется у нее куда большим уважением и доверием, чем Дмитрий Корнилов. И ему следовало это принять и стать ровно тем бывшим одноклассником, кем он для Ленки и был все это время. Просто существовать где-то — словно бы рядом, но по-настоящему — в параллельной Вселенной. Просто дежурно здороваться и столь же дежурно прощаться, пока все та же судьба не разведет их дорожки в разные стороны окончательно.

И пока все действительно не будет кончено. Потому что сейчас вопреки всем доводам, наблюдениям и выводам Дима жаждал только одного: снова завоевать свою Черемуху, завоевать, как двенадцать лет назад, и больше никогда не отпускать! И не имело значения существование Жнеца и всех остальных мужчин в ее жизни! Ленка всегда принадлежала ему, а он дарил ее какому-то хрену лишь потому, что не мог договориться с собственной совестью! А если Ленке будет с ним плохо? Жнец же никогда не оценит настоящую Черемуху: иссушит, сломает, выпьет все соки — и оставит умирать без всякой жалости. И Дима собирался ему это позволить?

Тогда он просто трус и дерьмо, и все, что с ним случилось, заслуженно. Расплата за первую трусость, когда он слишком долго собирался рассказать Ленке про спор со Жнецом. За вторую несчастья накроют с головой, но вовсе не страх заставлял сейчас перечеркивать все, что придумалось за последние сорок восемь часов. Дима должен был еще раз испытать судьбу — прямо, открыто, предложив Ленке себя, как в юности. Если пошлет — что ж, она хотя бы будет знать, что ничего не сгорело, а он, быть может, научится все же говорить о том, что было на самом деле важно. Отличный первый шаг на дороге к возрождению. А возрождаться уже было пора.

Тем более что этого безумно хотелось!

Забавно способны меняться мысли на прямо противоположные, стоит лишь взглянуть на ситуацию под другим углом. Уж не Ленка ли научила его такому фокусу? Она умела переворачивать сознание с ног на голову.

Усмехнувшись этому выводу, Дима зашел в сервис и первым делом бросил взгляд на Ленкин кабинет, в котором всегда горел свет. Она приходила около половины восьмого, до начала Диминой смены, и за месяц с лишним ее работы у него уже выработался рефлекс мысленно здороваться с невидимой Черемухой.

Сегодня в кабинете было темно, и Дима даже взглянул на часы, прикидывая, не заявился ли он на работу слишком рано и что могло случиться в ином случае.

Ответ, как обычно, пришел совсем не оттуда, откуда его можно было ждать.

— Принимаю ставки, — раздался от стойки охраны голос сменщика, и Дима, выдернутый из собственных мыслей, недовольно повернулся к нему. — Придет сегодня начальство али не придет.

— Почему оно не должно прийти? — заставил себя пропустить мимо ушей его скабрезный тон Дима, потому что в душе просыпалось непонятное пока беспокойство.

Сменщик передернул плечами.

— Вчерась не было, — доложил он. — Сказались нездоровой и взяли день за свой счет. Только я вот думаю, что одним днем тут не обойдется. Мужика-то от электрошокера обычно неслабо таращит, а тут — дама-с…

Дима резко выдохнул и сжал кулаки в надежде, что ему послышалось.

— Какого, мать твою, электрошокера? — деревянным голосом спросил он. Ясности не прибавилось ни на грош, а ужас против воли подбирался к сердцу.

Сменщик посмотрел на него с подозрением. Но ответил все тем же залихватским тоном:

— Которым Дуденко Елену нашу Премудрую угостил. Ну, в следующий раз трижды подумает, прежде чем по ночам в сервис наведываться. Знает ведь, что здесь охрана…

На этом месте столбняк отступил. И мысли не возникло, что сменщик врет: слишком хорошо Дима знал Ленку, чтобы сомневаться в ее отчаянности. Когда надо, она способна на совершенно сумасшедшие поступки, лишь бы убедиться в собственной правоте.

Вряд ли представляя, какая ее здесь поджидает опасность. Дима же не предупредил. Он в это время протирал диван, третировал Кирюху и лелеял свои обиды.

В висках застучала кровь; Дима шагнул к сменщику и схватил его за грудки.

— Что с ней?!

Кажется, его тон и вид были достаточно убедительны, чтобы тому расхотелось дурковать.

— А я почем знаю? — уже вполне серьезно передернул плечами он, пытаясь заодно избавиться от Диминых рук. Но тщетно. — Раз звонила, значит, жива. Остальное сам выясняй: я тебе для того и сказал, чтобы ты разобрался.

Вдох-выдох, чтобы начать соображать. Кажется, сменщик был на его стороне, а значит, следовало воспользоваться его словоохотливостью в своих целях.

Сожрать себя за сволочизм Дима еще успеет.

Он разжал руки и кивнул, прося прощения. Затем спросил:

— Дуденко петушился?

Сменщик, очевидно, не сразу понял, что он имел в виду. Потом помотал головой.

— Мишка нажрался и выложил, — поделился он. — Полночи меня доставал, прежде чем я сумел его домой отправить. Но хоть как-то развлек: в мои-то смены никто в сервис не вламывается.

Он посмотрел с каким-то намеком, но Диме было некогда с этим разбираться. Словно девятым валом, накрыло потребностью немедленно увидеть Ленку, убедиться, что с ней все в порядке, что она не пострадала, что ей не причинил вреда этот электрошокер, который Дима завтра же засунет Дуденко в глотку и заставит проглотить. Может, тогда вернется способность нормально дышать. Сейчас же воздух застревал где-то в ребрах и в горле, и от этого болела голова, и внутри тоже что-то болело.

Черт бы тебя побрал, Черемуха! Я свихнусь из-за тебя раньше, чем разберусь во всей этой истории! Но я разберусь, можешь не сомневаться! Утру тебе нос!

И заставлю понять, что без меня ты не сможешь!

— На час подмени! — скорее приказал, чем попросил Дима и, не слушая ответа сменщика, почти бегом устремился к двери. По дороге почти столкнулся с Милосердовым, но на его: «Дмитрий, что-то случилось?» — тоже не ответил. Этот однозначно узнает все раньше других, особенно если имеет-таки отношение к нападению на Лену, и вряд ли ему понравится услышанное. Но пока у Димы были другие дела. И он вроет в землю каждого, кто встанет у него на пути.

До Черемухиного дома было десять минут быстрым шагом. Звонить Дима не хотел, понимая, что ничего не сумеет объяснить по телефону, и до дрожи желая увидеть Ленкино лицо. Совершенно опустошающая мысль о том, что Ленка пострадала из-за него, придавливала к земле похлеще гусениц буровой машины, которая однажды чуть не отправила на тот свет. Если бы Дима не цеплялся так за свой долг Милосердову, Лена бы не пошла за помощью к Жнецу и не осталась бы одна в самый сложный момент. И пусть вина Жнеца тут была ничуть не меньше, чем его, она интересовала Диму в последнюю очередь. Со своей совестью тот пусть сам договаривается, а Дима договариваться не хотел. Он хотел защитить свою Черемуху от всех на свете неприятностей и не собирался снова позволять ей оставаться без поддержки, что бы ни пришлось услышать сейчас от нее по поводу своего демарша. Обещал ведь уже, что будет рядом, и не сдержал слово. Но пусть Ленка припомнит все его грехи, начиная с первого класса, это не заставит Диму уйти, по крайней мере пока он не заставит ее выслушать себя и осознать, что отныне ей придется считаться с ним.

Дьявол, как было просто в юности, когда Дима просто ставил Ленку в известность о своем решении и она соглашалась, не сомневаясь, что именно он прав и что он действительно разберется с проблемой, сколь бы сложной та ни была. Главное, и сам Дима считал точно так же и, что характерно, не ошибался. Вернуть бы ту уверенность хоть на час, чтобы не дрожало так внутри, пока он, перепрыгивая через две ступеньки, взбирался на шестой Ленкин этаж. Почему не воспользовался лифтом, черт его знает. Может, не мог ждать, пока тот спустится к нему откуда-то сверху, а потом будет невесть сколько закрывать двери и невыносимо вальяжно подниматься по шахте. Может, хотел по дороге хоть немного растрясти дурь, которая не давала покоя, снова и снова подкидывая отвратительные мысли о том, какую боль ощутила Ленка от удара электрошокером, как страшно и плохо ей было и как много она пережила в одиночестве, когда некому даже пожаловаться и услышать слова поддержки. А ведь все могло быть совсем по-другому, если бы Дима не психанул, а принял ее доводы, проанализировал их и, быть может, додумался бы подменить ее в этом ночном вторжении. Он сумел бы заставить Черемуху отрядить эту роль ему, в этом не было сомнений, если бы не бросил ее, не предал ее доверие, как когда-то уже было. И с чего он вообще взял, что Ленка откроет ему дверь? Может, она видеть его не хочет и никогда больше даже не взглянет в его сторону? Может, она вообще решила забить после случившегося на все это свое расследование и вернуться в Москву, не дав Диме даже возможности еще раз ее увидеть? Может, ей так плохо, что она не способна встать с кровати, а рядом ни одного родного человека, чтобы хоть как-то облегчить ее страдания? И не на работу она собирается, а рыдает от боли и бессилия в подушку и не знает, что ей делать, и не надеется, что хоть кто-нибудь…

Ровно на этой мысли Дима заколотил кулаками в дверь ее квартиры, не обращая внимания на кнопку звонка, несомненно куда более подходящую для визита в гости. Но внутри все скручивало от страха за Черемуху и понимания, что в каждом мгновении ее мучения виноват только он, и звонок в этой гремучей смеси эмоций был совершенно лишним. Дверь-то затряслась от силы его стука, и Дима на мгновение вспомнил, как уже атаковал ее ровно таким же Макаром двенадцать лет назад, когда классная сообщила, что Ленка уехала и не собирается возвращаться. Долго он тогда пробовал металл на прочность, пока не убедился, что ему не откроют, потому что открывать на самом деле некому.

Каким отчаянием тогда накрыло и каковы были его последствия, Дима помнил слишком хорошо, а потому схватил дверную ручку и с силой дернул ее на себя. Если он потеряет Черемуху, если снова ее потеряет, да еще вот так, из собственного подлого страха…

— Ленка! Это Корнилов! Открой, ради бога!..

Черт его знает, кто эту мольбу на самом деле услышал: может, Черемуха, а может, и тот, кто ее сотворил, но после небольшой паузы ключ в замке повернулся, и Дима, не дожидаясь продолжения, сам распахнул дверь — и выдохнул в голос.

Нахмуренная, недовольная, набравшая воздух явно для того, чтобы наградить незваного гостя парой ласковых за подобный скандал, Ленка стояла напротив него собранная, причесанная, в строгом костюме и на каблуках — в полной броне и абсолютной защите — и с Димы съехала наконец буровая.

— Сдурел, Корнилов! Ты мне всех соседей на уши поставишь!.. — сердито сверкнула глазами Ленка, но он, забив на это раздражение, шагнул к ней и с такой силой прижал к себе, что она, кажется, даже пискнула. Но он и не подумал ослабить объятия. Хватит, напридуривался! Больше ей не удастся от него избавиться! По крайней мере, пока они не закончат это дело!

— Ты идиотка, Черемуха! — с перехлестывающей через край нежностью выдал он. — Ты с ума меня сведешь! Поклянись, что больше никогда не будешь так рисковать! Иначе я запру тебя в твоей же квартире, и ты выйдешь из нее только тогда, когда я убью Дуденко! Тогда, тебе, вероятно, придется менять в сервисе всю охрану, но я хотя бы буду знать, что ты в безопасности!

Лена хлопнула глазами, с трудом соображая в таком тугом кольце сильных Димкиных рук. После их ссоры он был последним, кого она ожидала увидеть у себя на пороге, но, что скрывать, единственным, кто был ей на самом деле нужен. И сколько бы раз она ни прокляла его упрямство и твердолобость за вчерашние слишком одинокие сутки, сейчас все забылось, все простилось, потому что Димка обнимал не как старый знакомый и даже не как друг, он обнимал так, как Лене мечталось все это время с той самой минуты, как она поняла, что он ее не предавал. И слова он говорил совсем не те, которые выбрал бы безразличный человек. От его «ты с ума меня сведешь» внутри все так и плавилось, и ноги слабели, и в голове шумело. И она почти не слышала, что еще он говорил, зато чувствовала, как быстро и сильно стучит у него в груди — почти в унисон с ее сердцем. И можно было, наверное, предположить, что он просто слишком спешил и загнал пульс, но даже в этом случае получалось, что Димка торопился к ней, да так торопился, что запыхался и взмок, не в силах ждать ни одной лишней секунды. Или это ее близость срывала его дыхание и заставляла тело пыхать жаром, будто печка?

Корнилов…

— Ты сам идиот! — попыталась-таки для приличия взбрыкнуть она: все-таки она очень на него разозлилась за эту дебильную преданность Милосердову. — Я говорила тогда, что в сервисе что-то затевается, а ты решил, что я дура и все выдумываю!

Ее совершенно не волновало, откуда Димка узнал о произошедшем: наверняка управляющий уже растрезвонил всем и каждому о Лениной ошибке, выставив ее по меньшей мере самодуркой. Самым главным было то, что Димка ему не поверил. И пришел к Лене. И теперь сжимал ее в объятиях так, словно боялся потерять.

Господи, ну пусть оно именно так и будет! Лена ничего так не хотела, как ощутить прямо сейчас его горячие ненасытные губы на своих губах. Она бы пережила еще десять ударов электрошокером, если бы знала, что взамен ее ждет именно такая награда.

Ну же, Корнилов, когда ты стал таким правильным?

— Прости! — качнул головой Дима и снова прижался щекой к ее виску; размыкать руки он по-прежнему не собирался. Извиняться всерьез — тоже. — Но ты же до сих пор умело скрывала свои преступные наклонности, прикрываясь внешностью пай-девочки. Если бы я знал, что у тебя дури в голове больше, чем у меня когда-то, шагу бы от тебя не сделал!

Лена усмехнулась и несильно стукнула его в бок.

— Теперь знай! — заявила она и услышала быстрый, чуть прерывистый выдох. Димка отодвинул ее от себя и заставил поднять на него глаза. И черт его знает, что Лена увидела в его взволнованном взгляде, только внутри вдруг все задрожало, забитая в самый дальний угол жалость к себе перехватила горло, Лена задышала часто и коротко, зажмурилась, стараясь пересилить приступ, — а потом всхлипнула и разревелась, снова вжавшись лицом в Димкино плечо и презирая себя за то, что не справилась.

Да, да, обещала себе, что больше никакой слабости! Что никто и никогда ее у Лены не увидит и даже не заподозрит, что она существует. Вчера не позволяла себе ни слезинки, только ругая собственную глупость и неосторожность и прикидывая, что теперь делать. Спина болела неимоверно, именно это заставило отказаться от выхода на работу. Ни жалостливые взгляды, ни слова сочувствия не остановили бы Елену Черемных: она должна была показать всем этим сволочам, чего строит, и сегодня собиралась это сделать. Знала, что справится, но никак не рассчитывала на Димкино появление и его расхолаживающую, но совершенно необходимую заботу. От нее у Лены не было противоядия. Да и не хотела она от Димки закрываться.

Пусть бы так и обнимал! Пусть бы укрыл от всех на свете неприятностей! Пусть бы не позволил больше рисковать: кажется, после недавних приключений она бы его послушалась. Как слушалась двенадцать лет назад и, кажется, получала взамен гораздо больше того, что перепадало в моменты демонстрации женского шовинизма.

Вот только слишком долго приходилось полагаться лишь на себя, и Лена так к этому привыкла, что совершенно не ожидала горячих Димкиных фраз:

— Я сам с этим разберусь! Сам, слышишь, Лен? Никто тебя больше не обидит! Обещаю!

Он гладил ее по голове, словно глупую девчонку, но это вовсе не оскорбляло, а лишь успокаивало и возвращало уверенность.

Он говорил приглушенным и таким проникновенным голосом, что Лена не могла ему не верить. Да, разберется и защитит. И никому не позволит ее обидеть, даже если ради этого ему придется рискнуть самым ценным, что он имел. В этом был весь Димка, и глупо, глупо врать самой себе, что она справится без него и что он ей не нужен. Нужен! Он один! И плевать, что там начертано в будущем! Лена хотела испытать судьбу, и испытать ее именно с Димкой!

— Ты знаешь, что происходит? — осторожно спросила она, отчаянно не желая разбивать Димкины объятия, но понимая, что пришло время говорить о делах. Кажется, для Димки это было важно ничуть не меньше, чем для нее.

Он еще несколько раз провел ладонью по ее волосам, потом неожиданно прижался чуть выше лба губами, и она закрыла глаза, впитывая эту совершенно невинную ласку. Димка даже не представлял, как много она ей давала. Вот бы и ему сделать что-нибудь приятное, чтобы он не захотел Лена отпускать.

Она легонько потерлась щекой о его подбородок и неожиданно ощутила слишком знакомую твердость у своих бедер. Замерла в озарении. Неужели Димка и теперь ее хочет? И даже совершенно целомудренные их объятия способны привести его в боевое состояние?

По телу прошла горячая беспутная волна, отзываясь на это понимание, но Димка в ту же секунду отстранился, шагнул назад, словно бы на безопасное расстояние, и сунул руки в карманы джинсов.

Лена подняла ничего не понимающие глаза.

— Сначала я хочу услышать о твоих приключениях, — немного вызывающе проговорил он, и она вспомнила: ах да, у них же дела. Безумно важные и совершенно неотложные. И их нельзя обсуждать так близко друг от друга. Потому что думать здраво так не получается. Вообще думать не получается. Слишком хочется не думать. Не сомневаться. Не бояться. И ни о чем не жалеть. — Угостишь кофе? — продолжал между тем Димка, то ли потешаясь над растерянной Черёмой, то ли пытаясь хоть как-то разрядить обстановку. Лене это точно было не под силу. — Заодно обсудим все версии и решим, что делать дальше.

Она неловко улыбнулась, но все же сделала приглашающий жест рукой в сторону кухни. Затем развернулась и первой направилась туда, дав Диме возможность вздохнуть и хорошенько приложиться в мыслях в свой адрес. Вот же озабоченный: даже Черемухины слезы не способны укротить тело, слишком сильно и давно жаждущее обладания этой девчонкой. И вряд ли Ленка не заметила чересчур откровенного его желания, которое не могли укротить даже призванные мысли о Жанне — мать ее — Федоровне, от одного имени которой обычно пропадало не только вожделение, но и все остальные желания, кроме желания придушить. Но думать о ком бы то ни было, держа Ленку в объятиях, оказалось совершенно невозможно. В голове стучало только ощущение ее близости, и запах ее кожи, проникая в ноздри, будоражил каждую клеточку тела, разгоняя кровь и не оставляя надежды на самообладание. Однажды эта одержимость возьмет верх над его разумом, и тогда уже никакая сила его не остановит. Но пока еще этого не случилось, Дима должен выполнить данное обещание. Должен — для себя. Иначе так и не научится снова себя уважать.

— Тебе сварить, Дим, или предпочитаешь растворимый? — раздался настойчивой Ленкин голос, и Дима, скинув кроссовки, наконец-то тоже прошел в кухню. Ленка держала в руках пакет кофе, очевидно сначала решив все за гостя, а потом додумавшись-таки поинтересоваться его мнением. Дима усмехнулся.

— Готов поспорить, что растворимого у тебя дома отродясь не водилось, — зачем-то захотел подразнить ее он. Однако Лена, несмотря на былую растерянность, в долгу не осталась.

— Готова поспорить, что ты ненавидишь растворимый кофе, Корнилов, — тем же тоном заявила она и с удовлетворением заметила на его физиономии интерес. Улыбнулась, радуясь маленькой победе. — Ты же каждое утро после смены наш кофейный автомат опустошаешь, хотя на стойке бесплатные пакетики стоят.

Дима хмыкнул.

— Зачем тогда спрашиваешь?

Лена повела плечами и наклонилась к кофе-машине. У отца была отличная дорогущая кофе-машина, которая делала совершенно бесподобный кофе и на которую отец почти молился. Но когда врачи запретили ему пить крепкий кофе, мама в приказном порядке оставила ее здесь, чтобы избавить мужа от соблазна.

Лене передалась отцовская страсть, и кофе-машина месяц с лишним была ее единственной утренней радостью. Когда вдруг оказалось, что эту радость можно разделить с Димкой…

Что тут объяснять?

— Хотела услышать твой ответ, — честно ответила она и глянула на него из-за плеча. Димка стоял у самого входа, снова засунув руки в карманы, и до какого-то совершенства вписывался в Ленино личное пространство. Да, вот такой — в тонком сером свитере, джинсах и носках — абсолютно свой и абсолютно нужный, и ближе него никого никогда не было. Вот бы видеть его каждое утро — даже просто для того, чтобы он заполнял собой слишком просторные комнаты и не давал Лене в них теряться. И весело подначивал ее, не позволяя расслабляться и жалеть себя. И согревал ее одним своим прожигающим взглядом, позволяя ощущать себя желанной. Как она всего пару минут назад ощутила. И никак не могла из этого ощущения выбраться.

— Какой ответ, Лен? — что-то совсем бредовое спросил Дима, потому что бесстрастно смотреть на нее в столь вызывающей позе было просто невозможно. До округлого зада в строгой обтягивающей юбке можно было дотянуться рукой, и ладони горели от желания прямо сейчас огладить Ленкины ягодицы, а заманчивый вид стройных ног в слишком целомудренном разрезе юбки иссушил горло так, что едва можно было говорить. Полоска бледной кожи между коротким пиджачком и поясом юбки бросила в жар, прилепив ткань джемпера к торсу. А тягучий испытующий Ленкин взгляд электризовал воздух, почти вдалбливая мысль, что Черемуха хочет того же, чего и он. Дима физически ощущал это ее желание и больше не мог ни о чем другом думать.

Лена распрямилась, тоже пытаясь сообразить, о чем они только что говорили. Тряхнула головой, опустив глаза в пол, и уперлась взглядом в Димкины ноги. Без вечных кроссовок его плоские ступни почему-то оказывали на нее совершенно гипнотическое действие, словно она увидела его голым. Дыхание участилось, Лена стиснула руки, пытаясь овладеть собой, и облизнула пересохшие губы. Этот придурок вообще понимал, что они сейчас совершенно одни в пустой квартире и что Лена не оттолкнет, если он вдруг перестанет так старательно себя сдерживать? Ведь именно этим он и занимался, по крайней мере сегодня. Этот хрипловатый голос Лена знала и ни с чем не могла спутать. От него до грехопадения был один шаг.

И она его сделала.

— Когда ты подался в монахи, Корнилов?

Он резко выдохнул, забивая на все свои принципы, и тоже шагнул к ней…