Двадцатая глава

За окном давно стемнело, ночная Москва переливалась разноцветными фонарями. Моргнув, я потёр глаза – задумался, не заметил, что сижу в темноте. Включил настольную лампу, прищурился от яркого света. Домой не хотелось. Диана одним присутствием высушивала нервный резерв до капли, а восстанавливаться он не спешил. Всё у неё легко и просто: захотела ушла, захотела вернулась. В голове не укладывалось такое отношение к чужой жизни. Ко мне, к Насте. Выходит, наш брак был для неё каторгой. Отлично. Слышать это было обидно – обида догнала сейчас, в тишине и одиночестве опустевшего офиса. Я ведь искренне любил. Дышал ею и надышаться не мог. Волновался, переживал, ждал. А она, оказывается, из клетки вырвалась. Тошнота подкатила к горлу, я судорожно сглотнул, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки. Дёрнул следующую, потёр шею. Кого обмануть пытаюсь: не обидно это слышать, больно. Больно осознавать, что для самого дорого человека в мире ты был никем. Зачем тогда вообще замуж согласилась выйти? Любила хоть немного? Я с силой надавил на веки, надеясь, что вспыхнувшая под ними краснота прогонит ненужные картинки из прошлого. Залитая утренним светом спальня, белый, кажется, везде. В открытое окно залетает ветер, пахнущий морем, шелестят пальмы, весело перекрикиваются рыбаки. Утро в Палермо всегда похоже на сказку. Диана ворочается, выбирается из вороха одеяла: сперва видна только рыжая макушка, потом показывается лоб, распахиваются глаза. Вечно могу в них смотреть, никогда не надоест. Такой голубизны и прозрачности в мире не существует. На щеках и носу проступили крохотные веснушки, хочется собрать их кончиками пальцев. – Доброе утро. Голос после сна с лёгкой хрипотцой. – Доброе. – Сгребаю её в охапку, тёплую, пахнущую летом, зарываюсь носом в волосы. Она взвизгивает, упирается в грудь, говорит смущённо: – Пусти, дай хоть зубы почистить. – Зачем? – шепчу на ухо, целую в шею, чуть ниже мочки. Вбираю её губами. Сладкая моя, родная. До последней родинки изученная, и всё равно каждый раз новая. Глажу по спине, спускаясь ниже, просовываю ногу между её ног. Каждое утро готов так просыпаться, жаль, что скоро отпуск подойдёт к концу. А я до сих пор самое главное не сказал. – Вить, – говорит Диана, обнимая, – ну правда, тебе совсем-совсем не противно, что я после сна не умылась? – Почему мне должно быть противно? Я тебя любой люблю. Диана смотрит недоверчиво. Привстаёт на локте, и волосы рыжей волной на подушку падают. Тянусь к ней, глажу по щеке костяшками пальцев, провожу по нижней губе большим пальцем. В груди щемит, сердце сжимается и лёгкие, кажется слиплись, – тяжело дышать. Сглотнув вставший поперёк горла комок, говорю сипло: – Я хочу каждый день тебя такой видеть. До конца жизни. Она распахивает глаза, улыбается недоверчиво. – Это ты мне так… предложение делаешь? – Вообще-то план другим был, – говорю смущённо. Хотел, чтобы было красиво, сам всё испортил. Отпускаю её, тянусь к прикроватной тумбочке, достаю кремовую коробочку, перевязанную белой лентой. Руки дрожат, когда протягиваю её Диане. – Вить, – потрясённо тянет она, доставая кольцо из белого золота с голубым сапфиром в цвет её глаз. – Оно потрясающее! – Не обручальное, – улыбаюсь, всё ещё чувствуя себя глупым. А ещё влюблённым и невероятно счастливым. Такое вообще в жизни бывает? – Обручальные в Москве купим. Если ты согласна, конечно. Вытянув руку, Диана любуется игрой света в камне. Секунда, другая, и вот она повисает на шее, счастливо смеётся. Валит на кровать, нависает сверху, с двух сторон накрыв шатром из волос. Трётся носом о нос и выдыхает в губы: – Да. Мы целуемся сладко, глубоко. Язык скользит по её языку, руки гладят по спине, прижимают крепче. Никогда не отпущу. Моя. Когда эта ложь началась? Когда ей стало со мной невыносимо? Мог бы сказать, что во мне говорит уязвлённое самолюбие, только неправда это. Смысл самому себе врать? Больно. Думал, не сможет Диана никогда больше боль причинить… Смогла. Небрежно так, в проброс, на кухне, словно о погоде говорила. Или о ценах на картошку. Весь день гнал от себя мысли, думал, поможет, но отдача накатила, и теперь хочется волком выть – так херово внутри. Уткнувшись локтями в стол, я уронил голову в ладони и глухо замычал. Привычный мир три года назад был сломан и растоптан, но сейчас я чувствовал себя практически так, как тогда. Проще было думать, что изменила с Глебом, потому что влюбилась, чем понимать, что просто ничего ко мне не чувствовала. Ненавидела и улыбалась в лицо. Лгала, когда ложилась в постель. Занималась любовью, потому что я хотел, без желания. Что она за человек? Откуда такие берутся? Вопросы наивные, глупые, крутились по кругу, только задавать уже бессмысленно. Поздно. – Я знал, что ты не ушёл. Тихий голос Глеба показался криком. Вздрогнув от неожиданности, я резко выпрямился, прищурился, глядя на силуэт в темноте. – Зачем пришёл? Глеб подошёл к столу и опустил на него бутылку виски. Слабо улыбнулся, спросил: – Где у тебя стаканы? Нажираться от того, что на душе кошки насрали, точнее, одна рыжая кошка, я давно уже перестал. Но спорить не стал. Может, это именно то, что сейчас необходимо. Может, именно с Глебом. Пока он разливал виски и садился в кресло, я достал из стола шоколадку. Кто-то подарил на двадцать третье февраля, хотел Насте отдать, но она горький не любит. Глеб молчал. Сосредоточенно рассматривал на свет виски в стакане. Опрокинул одним махом, налил снова. – Ты её любишь? – вырвалось невольно. Глеб повёл плечами, приподнял уголок рта, обозначая улыбку. – Любил. С первой встречи, в институте. Помнишь? Конечно, помнил. Мы тогда неслись по коридору с кучей чертежей подмышкой – опаздывали на экзамен. А она навстречу выплыла из аудитории. И мы с Глебом в неё врезались. – Она тогда мне неземной показалась, – тихо продолжил Глеб. – Ты ругался, ползал по полу, собирая чертежи, а я смотрел и глаз оторвать не мог. Вот как. Выходит, в своём эгоизме я даже этого разглядеть не смог: что лучший друг влюблён в мою девушку, а после – жену. Глеб, конечно, чувства всегда скрывал умело, улыбался широко, поддерживал всегда, помогал. Выписку из роддома сделал шикарную – у меня времени не было, так он и цветами всю квартиру заставил, и кучу шариков привёз. Мне только забрать осталось. – Она сказала, что со мной было плохо. – Желание выговориться накрывает вместе с теплом, согревшим горло. – Мне Диана не жаловалась. Никогда ничего плохого о тебе не говорила. – Тогда почему ты… вы?.. – поднял на него глаза и задохнулся от чувства вины в ответном взгляде. – Прости. – Глеб низко опустил голову. – Она позвонила, попросила прийти, сказала, что скучно. Ты же знаешь, я заезжал иногда, когда тебя не было. Только не подумай, даже не смотрел на неё лишний раз. Фильмы смотрели, пиццу заказывали. Ничего криминального. Да, об этом я знал. Не видел ничего ужасного, наоборот, радовался, что Диана не скучает. – В тот вечер всё по-другому было, – продолжил Глеб, выпив. Шумно выдохнул, потянулся за шоколадкой, но передумал. Разлил виски по стаканам. – Она другая была. Я должен был держать себя в руках, знаю. И не оправдываюсь. Ночь, вино, любимая женщина рядом – нет, я понимал Глеба. Чисто по-мужски понимал, по-дружески не очень получалось. Я откинулся в кресле, поставил стакан на подлокотник. Посмотрел на Глеба: голова низко опущена, плечи поникли. Поставить себя на его место? Попробовать понять? Простить? – Она по нам обоим прошлась, да? – хмыкнул невесело. – Выходит, что так. – Глеб задумчиво улыбнулся. – После Дианы я так никого и не полюбил. – Не хочу играть в благородство, но ты правда можешь попробовать с ней. – А смысл? Она тебя любила, я так… Для развлечения был. Не я, так кто-то другой. Тут я был с Глебом согласен. Судя по словам Дианы утром, ей важно было мне плохо сделать, а не именно с Глебом развлечься. Сука. Расслабило меня резко. Словно стержень выдернули. Виски залетал, как чай, вскоре из стола была извлечена ещё одна бутылка. Кажется, мы с Глебом клялись в вечной дружбе. Кажется, он предлагал наконец набить ему рожу, а я отказывался. Мы долго пытались закрыть дверь в офис, утыкаясь в неё лбом. А потом пытались решить, чьё такси приехало. Едва не уснул в машине, путаясь в ногах выбирался, поднялся в квартиру и долго возился с ключами. Хорошо, что время позднее, и Настя с Софьей Львовной давно спят. – Ого, ты откуда такой тёпленький? А вот Диана не спала. Вышла из гостиной, скрестила руки на груди, наблюдая за попытками разуться и не упасть. – Ты ещё здесь? – спросил, тяжело ворочая языком. Сбросил пальто на пол, пошатнулся, обходя её. Тонкий запах духов пробился сквозь алкогольные пары – Диана подхватила, закинула руку на плечо и повела к лестнице. – Не хочу, чтобы ты упал и свернул себе шею, – пояснила в ответ на слабые попытки вырваться. Да, будет не слишком приятно, если Настя утром найдёт тело посреди гостиной. Не на карачках же наверх ползти… В спальне Диана помогла лечь и потянулась к пиджаку. – Сам разденусь, – я отбросил её руку. – Будешь спать одетым? – спросила она скептично. Плевать. Одетый–раздетый, не всё ли равно? Я мотнул головой, попытался сказать, что справлюсь без неё, но получилось нечленораздельное мычание. Нахрена было так нажираться? Завтра вообще встречи важные есть или нет? Мозг медленно отключался. Ещё и ремень поддавался с трудом. Расстегнув его, я попытался подцепить пуговицу, смирился и закрыл глаза. Спать. Странно, но голова не болела. Сухость во рту и стойкий запах перегара были единственными последствиями вчерашней попойки. Не открывая глаз, я почесал подбородок, вздохнул – надо бриться. Такое ощущение, что после пьянки щетина растёт в сто раз быстрее. Вздохнув, я открыл глаза и уставился на копну рыжих волос на соседней подушке. Сердце оборвалось и застучало слишком быстро и громко. Только сейчас понял, что голый. Почти не дыша, осмотрелся: вещи разбросаны по комнате, на тумбочке упаковка от презерватива. Быть такого не может. Просто не может быть. Я в говно вчера был, у меня бы просто не встал! – Проснулся, пьянчужка? – Диана повернулась, довольно улыбнулась и сладко потянулась. – Вить, я уже забыла, какой ты можешь быть… Страстный.