Тридцать вторая глава

Это всё гормоны. Дурацкие гормоны, за несколько дней превратившие меня в вечно сопливое и слезливое существо, которое хочет только одного: лежать под одеялом и плакать от отчаяния. Витя не мог так со мной поступить! Но поступил. Раздавил всё светлое, что было, размазал по асфальту и, не оглянувшись, пошёл дальше. Видя моё состояние, Ленка ничего о нём не говорила: ни хорошего, ни плохого. За это я была ей безумно благодарна, потому что иначе… Не знаю, что бы со мной стало, казалось, хуже уже некуда. Вопроса о ребёнке и его сохранении даже не стояло – естественно, буду рожать. Декретных должно хватить, а ещё и Кирилл возвращал долг. Частями, но так даже лучше. Выживу. Мы выживем. И больше никогда никому не поверим! Всякий раз, когда Диана забирала Настю из школы, я застывала: слишком торжествующая улыбка. Чтобы уж добить до конца. Витя больше не приезжал. Расспрашивать Настю нельзя, но я видела – её что-то тревожит. Не сильно, но постоянно. Хотелось ему написать. Просто спросить, за что он так со мной поступил. Что я такого сделала, чем заслужила? Но внутренний голос вопил о гордости, а потом ехидно добавлял, что к двадцати семи мозги уже надо отрастить и не спать с женатым. И уж тем более в него не влюбляться. Спасибо за опыт, что ж тут сказать ещё… Я разваливалась на куски и никак не могла собраться обратно. Боль изматывала, делала слабой и безвольной. Даже когда Кирилл бросил и исчез с деньгами, не было так плохо. А самым страшным было то, что я понимала: никогда не полюблю никого с такой силой. С Витей чувствовала себя цельной, нужной, любимой. Словно он – моя половина, вот так, просто, без оговорок. Теперь же половину оторвали вместе с частью сердца, и оно постоянно кровоточило. – Хватит раскисать, – сказала себе спустя две недели. И правда, хватит. На меня уже в учительской коситься стали, спасибо хоть пока никто не спрашивал, в чём дело. Надо брать себя в руки. Становиться на учёт. Прежде всего думать о малыше. Кроха уж точно нуждается в спокойной адекватной матери. Срок – семь недель. Крохотная точка на экране УЗИ-монитора заставила сердце сжаться с такой силой, что стало сложно дышать. Не верилось, что она вырастет в настоящего человека со своими чувствами и желаниями. С надеждами, с судьбой… Меня охватил страх: смогу ли стать хорошей мамой? Вдруг не так воспитаю? Вдруг испорчу ему жизнь своей заботой? Слёзы заполнили глаза, потекли по вискам. Врач по-доброму улыбнулась. – Всё у вас в полном порядке, мамочка. Не переживайте, малыш развивается нормально. Из консультации я выходила, как во сне. Было горько представлять, что Витя мог быть рядом. И вместе с тем волнение перекрывало любую боль – только сейчас, спускаясь по ступеням к такси, я осознала, что стану мамой. Беременность больше не была просто полосками на тесте, она стала настоящей. По дороге домой я улыбалась. Впервые за всё время, что Витя нас бросил. Почти месяц прошёл, приближался новый год, год, который станет для меня переменным. Ты не занята? Может, сходим куда-нибудь? Глеб. Он писал нечасто, и за это деликатное молчание я была ему благодарна. Но всё время отказывалась, почему бы не сходить сегодня? Мы договорились встретиться недалеко от дома – не хотелось куда-то ехать. Глеб тепло улыбнулся, обнял одной рукой и чмокнул в щёку. – Ты отлично выглядишь, – сказал, явно соврав. Выглядела я ужасно, зеркало не могло врать. – У тебя глаза сияют, словно светишься изнутри. Я недоверчиво на него посмотрела: безмятежная улыбка отсекала мысли о том, что он может лгать. В карих глазах было столько тепла, что им можно обогреть всю Москву и ещё останется. Я несмело улыбнулась в ответ: – Спасибо. Ты тоже ничего. Как твоё сердце? – Пластырь начинает помогать. – Мы всегда начинали разговор с этой шутки, но впервые ответ звучал слишком… двусмысленно. – А твои дела с женатиком? – Мы расстались. Поджав губы, я с усилием загнала привычную уже волну боли обратно. Тихо вздохнув, Глеб сказал: – Сочувствую. Правда, мне очень жаль. – Мне тоже. Но давай не будем омрачать нашу встречу воспоминаниями о бывших. Притворимся, что в нашей жизни их не существовало. – И то верно. – Он лукаво улыбнулся и предложил руку. – Ну что, пойдём вкушать гастрономические изыски солнечной Грузии? Мы заказали сациви и хачапури по-аджарски, но, когда принесли вино, с сомнением посмотрела на бокал. Вроде бы красного немножко можно. – Если не хочешь, могу заказать чачу, – хмыкнул Глеб. – Нет, я вообще сомневаюсь, что мне можно пить, – пробормотала, чувствуя, как начинаю краснеть. Подняла глаза на Глеба, надеясь, что догадается. Не подвёл. – Какой срок? – спросил серьёзно. – Семь недель. – Он знает? Меня поразила его реакция, слишком серьёзная и… чуткая, что ли? Я вдруг словно увидела его впервые: русые волосы, мягкий прищур глубоких глаз, чувственный изгиб губ. Его тёмно-синяя рубашка была расстегнута на две пуговицы, в разрезе виднелись ключицы. Он надёжный, как скала – подумалось вдруг. А ещё у него очень красивые пальцы, сейчас они лежали рядом с бокалом, длинные, ухоженные. – Нет, – ответила тихо. – Не хочу пока ему говорить. – Надеешься, что вернётся? – понимающе хмыкнул он. – Нет. – Я посмотрела прямо в глаза. – Не хочу, чтобы возвращался только из-за ребёнка. – Ты – удивительная женщина. – Глеб произнёс это ровным тоном, но у меня от него кожа покрылась мурашками. Захотелось сказать: не влюбляйся в меня, пожалуйста! А потом подумалось: почему нет? Не сейчас, но со временем у нас могло бы что-то получиться… Не носи я под сердцем чужого ребёнка. – Знаешь… – он потёр шею и вдруг смутился. Так очаровательно смутился, что с сердцем опять сделалось что-то не то. Оно сжалось и забилось быстрее. – Мне кажется, я начал отпускать Диану. – Глеб, я… – перебить, не дать испортить дружбу. Или, наоборот, рискнуть всем и нырнуть в омут с головой? Хороша, нечего сказать: один ушёл, сразу в объятия другого прыгнула. Но разве Витя так не поступил? Разве он не вернулся к жене? – Дослушай. – Он осторожно накрыл мою ладонь своей, мягко погладил костяшки, едва касаясь кончиками пальцев. – Я не самый лучший кандидат, сразу скажу. Я лгал, предавал и вообще не считаю себя хорошим человеком. Но ты делаешь меня лучше. Вот. Его бледно-розовые щёки были самым поразительным, что я видела сегодня. Он снова потёр шею, вздохнул, подбирая слова. Мне вдруг даже стало его жалко. Редко когда увидишь красивого, уверенного в себе мужчину покрасневшим, как влюблённый мальчишка. – Я не дурак, поверь. Понимаю, что у тебя на сердце рана, которую должно залечить время. И если согласишься, я готов ждать. Только, – а теперь его взгляд и тёплого стал горячим. Там, на самом дне карих глаз, отчётливо полыхало пламя. – Я и не ангел, Вик. И скрывать, что хочу тебя, не буду. Рот приоткрылся. Это был другой Глеб, такого я не знала. Пока официант расставлял тарелки, я думала, что ему сказать. Думала, что делать дальше. Сейчас как никогда пригодился бы совет, хотя нет нужды его спрашивать, Ленка по-любому закричала бы: дерзай, Викусик! – Глеб, – я тяжело вздохнула, глядя на его руку, всё ещё лежавшую поверх моей. Вздохнула ещё раз. Хочу ли я его? Глеба сложно не хотеть, но того жара, что вызывал Витя, он не вызывает. Хотя я просто не смотрела на него с этой стороны. – А знаешь, – решилась, нырнув в омут с головой, – давай попробуем.