Глава 11 · Александр

— Александр Сергеевич, к вам курьер. Из районного суда, под подпись, — секретарша входит в кабинет с таким видом, как будто сообщает, что ко мне пришли полицейские с наручниками.

Я отрываюсь от экрана монитора. Взять себя в руки удаётся за секунду — дипломатическая выучка работает быстрее, чем закипает кровь.

— Пустите.

Расписываюсь в уведомлении, выставляю обоих за дверь и вскрываю бумажный пакет. Внутри — процессуальное определение о назначении комплексной психолого-психиатрической экспертизы. Имя экспертного центра, дата, точное время. Четверг, десять утра.

Пробегаю глазами сухие формулировки, и в груди закипает ярость. Полина и её скандальный адвокат перешли все границы. В документе чёрным по белому написано: экспертизе подлежат оба — и Маша, и я. Направлена она на «установление психологической адекватности отца после получения стрессовых известий об отсутствии биологического родства» и «выявление фактов возможного морального давления на несовершеннолетнюю».

Штамп. Подпись судьи. Ниже — приписка мелким шрифтом: неявка без уважительных причин будет расценена судом как уклонение и воспрепятствование правосудию, что автоматически повлечет принятие временных мер по ограничению моих родительских прав.

Они решили загнать меня в угол. Поставить перед выбором: или я тащу собственную дочь к психиатрам, проходя эту процедуру вместе с ней, или у меня забирают ребёнка до окончания процесса.

Сжимаю бумагу, она хрустит в кулаке. Внутри всё горит. Полина опередила меня, пока я давал ей возможность опомниться и решить всё мирно. Наивный. Полина и мирно.

Хочется набрать Аркадия и отдать прямой приказ — перекрыть Полине кислород в её агентстве, умножить на ноль её бизнес, превратить её жизнь в ад. Но прямо сейчас на это нет времени.

Потому что в ДСАП — собственный, абсолютно неконтролируемый аврал.

За полчаса до курьера пришла молния из МИДа: в азиатском векторе произошла внезапная ротация дипломатического корпуса, и до конца дня нам нужно полностью переработать пакет секретных приложений по безопасности, согласовав их с тремя смежными ведомствами. Сроки горят, а из министерства каждые двадцать минут звонят из секретариата заместителя министра.

Захожу к референтам. В кабинете висит нервная тишина. Катя судорожно листает фолианты, а Ева сидит за своим столом, обложенная распечатками, и работает с какой-то сумасшедшей скоростью.

— Соболевская, — останавливаюсь у её стола. — Азиатский блок. Пятое приложение, закрытая часть. Сверьте терминологию по военной базе с версией Совбеза и подготовьте итоговый реестр разногласий. У вас сорок минут.

Она поднимает на меня глаза — внимательные, собранные, абсолютно спокойные. Ни тени паники.

— Сверяю, Александр Сергеевич. Второму отделу я уже отправила исправления по первому блоку. Через двадцать минут реестр будет у вас на столе.

Эта девчонка работает на опережение, перекрывая бреши в обороне департамента быстрее, чем их успевают заметить другие. Без лишних вопросов, без нытья, без женских вздохов. Из неё получится отличный первый референт.

Может, и хорошо, что я её не уволил.

— Работайте, — сухо бросаю и возвращаюсь в свой кабинет.

Через двадцать минут, как и обещала, Ева заходит в кабинет и кладет передо мной идеально структурированный реестр. Ни одной ошибки. Точнейшие формулировки. Мы успеваем отправить пакет в МИД за пять минут до дедлайна.

К шести вечера аврал окончательно стихает, оставляя после себя гудящую от напряжения голову.

Сотрудники расходятся. Я, наконец, остаюсь один. В тишине. С уведомлением из суда на столе и яростью в сердце.

Какой же дрянью оказалась моя жена! Ладно, мне жизнь испортить хочешь, хотя куда уж больше. Но манипулировать для этого своим ребёнком — это совсем ни в какие рамки.

Тварь бесчувственная!

Хорошо, Маруська характером в меня — боевая девочка, истерик из-за нашего развода не устраивает, держится. Но у меня, глядя на неё, разрывается сердце. А защитить от дуры-матери не могу, чтобы не навредить.

Ну ничего, Полина! Ты своё ещё получишь. По полной.

Подхожу к окну, за которым сегодня настоящий апокалипсис. Как и у меня внутри. Ливень стеной хлещет с затянутого хмурыми тучами неба, вода рекой льётся по дорогам, деревья гнутся под порывами ветра.

Город стоит в безнадёжных десятибалльных пробках. Переждать? А если до утра не прекратится? А дома Маша одна.

Надеваю плащ и спускаюсь на подземную парковку. Личную служебную машину с водителем я отправил за Машей еще днём, поэтому сегодня сам за рулём своего чёрного «Мерседеса».

Сажусь за руль, завожу двигатель и выезжаю с закрытой парковки мимо главного выхода из здания ДСАП.

Взгляд цепляет фигуру у дверей под козырьком. Соболевская. Стоит в уже промокшем плаще, без зонта, и тыкает в экран телефона, шевеля губами. По лицу видно, что ругается. Наверное, хотела вызвать такси. Но сейчас это нереально.

Я торможу у ступенек, опускаю пассажирское стекло и сигналю.

Ева вздрагивает, поднимает голову и всматривается в темноту салона.

— Соболевская, садитесь, — громко говорю сквозь шум проливного дождя.

Она узнает мой голос, на секунду задумывается, потом качает головой, отступая глубже под навес:

— Спасибо, Александр Сергеевич! Не нужно, я сейчас такси дождусь!

— Вы его до утра ждать будете, — отрезаю я, теряя терпение. Напор воды такой, что затапливает салон через щель окна. — В городе десять баллов. Живо в машину. Это приказ.

Она поджимает губы, а затем перелетает через мокрые ступеньки и ныряет на переднее пассажирское сиденье «Мерседеса», громко хлопая дверью.

В салоне воцаряется тишина, нарушаемая только барабанным боем капель и лёгким шумом климат-контроля. От Евы пахнет мокрой тканью, прохладным дождём и её легкими, едва уловимыми духами с нотами жасмина. Мокрые кудряшки прилипли к вискам и шее, а саму её слегка колотит от холода.

Трогаюсь с места и включаю подогрев пассажирского сиденья на максимум.

— Адрес? — спрашиваю, не отрываясь от дороги.

Она называет адрес, который, к счастью, по пути на выезд из города — крюк делать и терять время не придётся. Но в пробках всё равно застрянем.

— Извините, я вам весь салон замочу, — виновато бормочет она, вытирая салфеткой телефон.

— Переживу, — бросаю я.

Выезжаем на Садовое кольцо и тут же намертво встаем в глухую пробку. Красный поток фонарей растянулся на километры вперёд.

Дворники ритмично сгребают воду со стекла, разбавляя тишину салона.

Смотрю на мокрый асфальт, но боковым зрением вижу напряжение моей пассажирки. Ева сидит, вцепившись в сумку на коленях, однако постепенно оттаивает под воздействием тёплого воздуха из дефлекторов. Румянец возвращается на её щеки.

— Спасибо за сегодня, — произношу я неожиданно для самого себя. — Вы отлично закрыли азиатский блок. Без вас мы бы сгорели по срокам.

— Это моя работа, Александр Сергеевич. Я же обещала, что справлюсь.

Она поворачивается ко мне, и я вижу, как в её глазах вспыхивает живой тёплый огонёк и пляшут чёртики.

— Вы делаете больше, чем требует стандартный регламент, Соболевская.

Делаю паузу, барабаня пальцами по кожаной обшивке руля. Мы продвигаемся на два метра вперед и снова останавливаемся. За окнами темно, а в салоне ощущается какая-то интимная атмосфера, когда внешний мир с его авралами, судами и ливнями остаётся по ту сторону за стёклами машины.

— Ну как ваш… агрессивный бойфренд?– поворачиваю к ней голову. — Илья, кажется. Надеюсь, не отыгрался на вас за инцидент на парковке? Хотелось бы, чтобы усвоил урок. Давно вы встречаетесь? Не отвечайте, если не хотите.

Ева усмехается:

— Ну почему же не ответить, Александр Сергеевич? Надо же как-то скоротать дорогу — неизвестно, сколько стоять придётся, правда ведь? Молчать не обязательно. А Илья… он уже не мой. Мы расстались. Недавно.

— Почему, если не секрет?

— Не секрет. Он нашёл более перспективный вариант для продвижения по карьерной лестнице. Спустя два года наших встреч…

Не знаю, зачем я завёл этот разговор о личном. Но как логик со стажем сопоставляю факты и чувствую, что кое-что проясняется, становясь на свои места.

— А вы узнали об этом как раз перед той самой пятницей, да?

Ева замирает. На её лице отражается сложная гамма эмоций — стыд, досада. Она тихо выдыхает, продолжая смотреть на свои колени и перебирать пальцами полы мокрого плаща:

— Нет, не перед пятницей. В тот же день. С утра. Наткнулась на откровенные фотографии моего… этого Ильи с какой-то фифой, которые она выкладывала в общий доступ, сопоставила факты его «командировок»… В общем, классическая ситуация, ничего интересного.

Я молчу, в уме складывая картинку. Никакой меркантильности. Никакого расчета. Двое людей, у которых в один и тот же момент рухнули их персональные миры, просто столкнулись в пустом кабинете.

Смотрю на неё и невольно протягиваю руку, чтобы убрать мокрую рыжую прядку, прилипшую к щеке.

Ева вздрагивает и вопросительно смотрит на меня. Хочется снова прижаться к этим пухлым губам, чтобы ощутить их жар.

Убираю руку.

— Понимаю, — произношу тихо. — Значит, ты решила, что в тот день у меня тоже случилась личная катастрофа, когда сказала «Возможно, мы просто помогли друг другу»?

— Нет? — её голос опускается до шёпота.

Ева смотрит на меня, не отрываясь. Её взгляд блуждает по моему лицу. Я чувствую, как между нами снова возникает что-то опасно притягательное. Но это уже не страсть. Хотя признаюсь себе, что отчаянно хочу её сейчас. Но другое чувство — какое-то странное, глубокое, почти осязаемое понимание — перебивает это желание.

— Да, — говорю просто.

Чувствую, как она колеблется, как хочет спросить ещё что-то. Я не хочу отвечать ни на какие вопросы. Но почему-то хочу услышать этот вопрос.

— Александр Сергеевич… А кто такая Маша? Чьё имя вы…

Она недоговаривает.

Я невольно сильнее сжимаю руль. Вспоминаю ту пятницу, свой пьяный бред, непроизвольно вырвавшееся имя, когда я тонул в её теле и пытался заглушить рвущую меня на части боль.

Ева ждёт. Я смотрю на неё и вижу, что это не любопытство сплетницы. В её глазах лишь какой-то замерший испуг и надежда.

— Моя первая школьная любовь.

Ева выдыхает. И неожиданно на её лице расцветает такое явное, ничем не прикрытое облегчение, что я не могу удержаться от лёгкого смешка.

— Что, Соболевская? — прищуриваюсь я. — Решила, что твой босс — законченный извращенец, который в порыве страсти грезит о собственной дочери?

— Я… я ничего такого не думала! — вспыхивает она, отворачиваясь к окну, но я вижу, как уголки её губ подрагивают от смущения. — Просто… вы тогда так сказали…

— Забудь. В тот вечер в моей голове был полный хаос. А имя… имя просто вырвалось из прошлого.

Мы снова погружаемся в молчание, но теперь оно совершенно другое. Из салона исчезла настороженность. Исчезла и ледяная стена, которую я выстраивал между нами после той пятницы.

Смотрю на дорогу, на умытые дождем огни проспекта, и вдруг ловлю себя на мысли, что мне впервые за последние недели стало легче дышать. Рядом сидит девчонка, которая за две недели успела увидеть меня в порыве животной страсти, в гневе и плохо контролируемой ярости, уставшим и опустошённым — таким, каким меня не видел ни один человек вообще.

И не испугалась. Не сбежала. И не воспользовалась.

«Мерседес» тормозит у жилого комплекса в неплохом районе.

— Приехали, Ева Дмитриевна, — произношу я, ловя себя на мысли, что не хочу её отпускать.

Ева поворачивается ко мне. Её глаза блестят в свете фонарей.

— Спасибо, Александр Сергеевич. За то, что подвезли… И за всё.

— До завтра, Ева, — говорю я и на секунду задерживаю взгляд на её губах.

— До завтра…