Глава 10 · Ева

— Симка, если ты сейчас слопаешь мой круассан, я сдам тебя в приют для слишком прожорливых животных, и тебя там посадят на диету! — я совершаю отчаянный прыжок через всю кухню, вырывая выпечку из-под рыжего носа.

Кот возмущенно мявкает, спрыгивает со стола и демонстративно усаживается на мамину кофту, случайно оставленную на диване. Семь килограммов ленивого, наглого очарования.

— Ева, ты можешь орудовать своими голосовыми связками чуть тише? У людей вообще-то был тяжелый нетворкинг, — на кухне появляется Элеонора.

В шёлковом кимоно, с патчами под глазами и со свежевыжатым соком из непонятно чего она выглядит светской львицей, уставшей от надоевших приёмов. Именно о таком образе она и мечтает, показывая его своим многочисленным подписчикам.

— Доброе утро, Элла, — говорю я, надкусывая отвоеванный круассан. — Я смотрю, твоя вчерашняя вечеринка в галерее прошла с неизменным успехом. А тебе «правильный» сок помогает от похмелья? — киваю я на её стакан.

— Ой, перестань, — Эля фыркает, опираясь бедром о кухонный гарнитур и оглядывая меня с легким превосходством. — У меня там, между прочим, были меценаты, замминистры и куча нужных людей. Полезные контакты, Ева! Хотя откуда тебе знать, ты же у нас сидишь в своём закрытом ДСАП, перекладываешь бумажки и чахнешь над протоколами за зарплату бюджетника.

— Моя «зарплата бюджетника» позволяет мне не просить у родителей деньги на новые босоножки, — вежливо напоминаю я.

Эля сужает глаза:

— Зато я живу в кайф, а ты в свои двадцать два выглядишь как унылый офисный работник на грани нервного срыва. После того как тебя бросил Илюша, ты вообще превратилась в сушёную воблу. Ни мужика, ни выходов в свет. Твой потолок — это роман с какими-нибудь дипломатическим архивом.

— Элочка, ну зачем ты так с сестрой? — в кухню вплывает мама и тут же подходит к Эле, поправляя её рыжий локон и глядя на неё с нескрываемым обожанием. — Ева просто у нас серьёзная, вся в отца. А ты у нас натура творческая, воздушная, тебе нужны впечатления! К тому же у тебя сегодня важная презентация в галерее, тебе нельзя нервничать.

— Да, мам, — Эля победоносно улыбается и делает глоток сока. — Объясни своей любимой младшенькой, что пока она строит из себя папину гордость с красным дипломом, нормальные люди берут от жизни всё. И делают это красиво.

— Главное, чтобы эта красивая жизнь не заканчивалась очередными долгами по кредитке, которые папа потом закрывает, — цежу я, допивая кофе.

Эля вспыхивает, рыжие бровки сдвигаются к переносице:

— Ты мне тут не завидуй, Евочка! Папа тебя, конечно, оберегает и в МИД за ручку пристроил, но ты там так и останешься серой мышью на задворках. А я, если захочу, любого вашего министерского охмурю за один вечер.

С трудом верится, что она этого не хочет, но продолжать перепалку не считаю нужным. Спорить с Элей всё равно, что пытаться объяснить Симке пользу правильного питания. Бесполезно, да и время поджимает.

— Я на работу, — целую маму в щеку и выхожу в прихожую.

Приезжаю в департамент минута в минуту к началу рабочего дня. Поднявшись на свой этаж, сразу чувствую какое-то напряжение.

Внешне вроде всё идеально: тишина, шуршание бумаги и стук по клавиатуре, идеальные костюмы и запах кофе. Но определённо что-то не так.

Подхожу к рабочему столу, выкладываю планшет и киваю Кате:

— Привет. А что происходит? В коридоре атмосфера такая, будто нас завтра расформировывают.

Катя вздыхает, отрывается от монитора и понижает голос до шёпота, хотя рядом больше никого нет:

— Шеф с самого утра сам не свой. Заперся в кабинете, никого не принимает, только юрист его полчаса назад туда проскочил. Аркадий этот… ну, который по его личным делам.

— Что-то по работе? Сводка по переговорам с азиатами не прошла?

— Да если бы по работе, Ева! По работе Мелихов просто всех рядком выстроит, прожжёт ледяным взглядом и заставит переделать всё за пять минут. Тут другое… Говорят, он разводится. А его жена что-то мутит, манипулируя дочерью. Подробностей пока не знаю, но его адвокат озабоченный ходит. С утра заперлись и что-то перетирают.

— Кать, мне документы по проекту письма в МИД Беларуси срочно надо подписать. Но если Александр Сергеевич в таком состоянии, я боюсь к нему идти. Может, попозже?

— Если срочно, то «попозже» будет ещё хуже. Дождись, когда адвокат выйдет и попробуй потихоньку. Не врывайся. Положи папку на край стола, скажи, что текст письма уже согласован с протокольным отделом, и окно для реакции у нас только до конца дня. И сразу уходи.

Жду, прислушиваясь через приоткрытую дверь кабинета, когда из приёмной выйдет его юрист. Размышляю над услышанным. Развод. Дочь. Жена. Да уж! Ситуация, похоже, взрывоопасная. А говорили, что он такой семьянин…

Слышу, как открывается дверь приёмной и шаги в коридоре. Жду пять минут, взглядом ища поддержки у Екатерины. Она кивает.

Беру папку, выхожу в коридор и шагаю через приёмную к двери его кабинета, которая осталась приоткрытой на пару сантиметров. Видимо, адвокат выходил и неплотно прикрыл.

Останавливаюсь, занеся руку для стука, и до меня долетает резкий голос Мелихова:

— … мне плевать, с какими каналами она связывается! Пусть сливает что угодно про меня! Но таскать свою дочь на всякие экспертизы — это за гранью!

Слышу, как его кулак с грохотом опускается на столешницу.

Нет уж, лучше я попозже зайду за подписью. Беспомощно смотрю на секретаршу, ища совета — заходить или подождать?

Светлана Анатольевна, приятная женщина лет сорока, которая уже давно работает с Мелиховым, только пожимает плечами, качая головой.

Разворачиваюсь, чтобы отойти и слышу продолжение:

— … Маша останется со мной. Готовьте встречные бумаги. Если Полина решила уничтожить собственную дочь ради своего комфорта — я уничтожу её бизнес.

Тихонечко, на цыпочках отхожу от двери.

— Я лучше потом зайду, — говорю секретарше.

Она понимающе кивает.

Возвращаясь в свой кабинет. Боже мой…

Так вот что происходит. Мелихов сейчас проходит через настоящий адовый круг. Семья, о которой в коридорах шептались как об «образцово-показательной», рушится, а жена пытаются ударить по самому больному — по дочери.

Вспоминаю вчерашний уставший взгляд Мелихова на парковке. На приёме он защитил меня от наглого чинуши, потом спас от позора с Ильёй, выставив этого дурака за три секунды, а сам… сам, получается, был в состоянии войны всё это время?

Это ж как надо уметь держать маску непробиваемого и циничного Железного Босса, чтобы скрывать такую бурю в душе. Даже такие люди бывают уязвимы.

— Ну что? Подписал? — спрашивает Катя.

— Нет… там шеф… занят, — я сажусь в кресло и поворачиваюсь к ней. — Кать… а почему он разводится?

Катя наклоняется ко мне через стол и тихо произносит:

— Никто не знает причин. Но процесс уже идет. Полина эта его… ну, жена… она барышня непростая. Похоже, она хочет, чтобы дочь после развода с ней осталась. А Мелихов за Машу готов любого на куски разорвать. Она как-то сюда заезжала, ты бы видела, как наш суровый босс на неё смотрит! Он со своей дочкой совсем другой человек. Она для него единственное, что вообще имеет значение в этой жизни. И, похоже, его жена решила ударить именно туда.

Я молчу. Картина в моей голове вырисовывается мрачной.

Съедающее меня предположение о том, что в ту пятницу Мелихов, шепча имя «Маша», мог иметь в виду свою дочь в каком-то грязном контексте, сгорает дотла. В тот вечер у него, судя по всему, рухнул весь мир, и то, что произошло между нами — было не внезапной похотью под алкогольными парами, а отчаянной попыткой выскочить из адской реальности хоть на секунду.

И вместо того чтобы ненавидеть его за то, что он решил замести следы того вечера моим увольнением, я чувствую, как внутри меня поднимается волна человеческого сострадания.

Весь день Мелихов из кабинета практически не выходит. Документы через время ему отнесла сама Катя, решив не подставлять меня под горячую руку шефа. Спасибо ей за это.

К семи вечера департамент начинает пустеть. Коллеги расходятся. Катя собирает сумку, прощается со мной и уходит. Я остаюсь одна. Тяну время, перебирая бумажки.

Не выдерживаю, и высовываю голову в коридор. В приёмной Мелихова горит свет. Но я видела, что Светлана Анатольевна ушла со всеми. Значит, он в кабинете один.

«Соболевская, ты с ума сошла, — шепчет мне здравый смысл. — Это твой босс. Он рявкает на тебя за любую мелочь и вообще хотел от тебя избавиться. Сиди тихо или иди домой к своему коту».

Но ноги сами несут меня к служебной кофемашине. Я делаю крепкий эспрессо, ставлю чашку на маленький поднос и подхожу к его двери.

Стучу. Сердце падает в пятки. Зачем я это делаю?

— Я же сказал, Екатерина Андреевна, на сегодня всё, — доносится из-за двери уставший голос.

— Это Ева, Александр Сергеевич, — тихо говорю я через дверь. — Можно?

Пауза.

— Зайдите, — слышу уставший голос через время.

Открываю дверь. В кабинете горит только настольная лампа, отбрасывая длинные тени на шкафы. Мелихов сидит в кресле, откинув голову на подголовник. Пиджак сброшен на диван, рукава белоснежной рубашки закатаны до локтей, галстук ослаблен. Он выглядит опустошённым.

Подхожу к столу и ставлю чашку с кофе.

— Кофе крепкий. Вам сейчас пригодится, — произношу я спокойно, стараясь, чтобы голос звучал без лишней патоки или навязчивой жалости.

Он смотрит на меня, как в пустоту. Как будто даже не видит, думая о чём-то своём. А взгляд такой потухший, что сердце щемит.

— Ева Дмитриевна… — он произносит моё имя так тихо, что у меня по спине пробегают мурашки. — Вы почему ещё здесь? Рабочий день закончился полтора часа назад.

— Задержалась с документами, — вру я с самой невинной улыбкой. — Сверяла протоколы на завтра.

Он смотрит на чашку, берёт кофе и делает глоток.

— Спасибо.

Мне бы попрощаться и уйти, но я не двигаюсь с места. В кабинете висит эта странная тишина, в которой нет ни профессиональных рамок, ни иерархии. Только он и я.

— Если… если вам нужна помощь с бумагами или чем-то ещё, Александр Сергеевич… Вы можете загрузить меня работой. Я справлюсь. Честно.

Мелихов едва заметно кривит губы в подобии усмешки.

— Вы и так делаете больше, чем должны, Ева.

Он опускает чашку на стол, смотрит на меня, и в его тёмных глазах я вдруг отчетливо замечаю благодарность. Настоящую, живую, человеческую благодарность мужчины, который дрался весь день с внешним миром, и вдруг получил кружку горячего кофе от человека, которому не всё равно.

— Идите домой, Ева, уже поздно.

— Хорошего вам вечера, Александр Сергеевич.

Поворачиваюсь и иду к двери. Уже на пороге я на секунду оборачиваюсь. Мелихов всё так же сидит за столом, держит чашку в руках и смотрит мне вслед. И в его взгляде проскальзывает что-то такое, от чего у меня под рёбрами сладко и больно сжимается сердце.

«Не вздумай влюбляться, Ева, — твержу я себе, спускаясь в пустом лифте. — Ты эмпатичный человек. Тебе просто жалко босса. Это профессиональное сочувствие. Всё. Точка».

Но, кажется, это не точка…