Глава 13 · Александр

Глушу двигатель «Мерседеса» и несколько секунд просто смотрю на вход клиники, где нас с Машей ждёт экспертиза, которую инициировала одна обозлённая женщина. Внутри закипает ярость. Сам факт того, что я — дипломат с пятнадцатилетним стажем, человек, отвечающий за аналитику государственной важности — привез сюда свою дочь, чтобы доказывать группе чужих людей свою и её адекватность, вымораживает до костей.

— Пап, — спокойный голос Маши возвращает меня в реальность.

Она сидит на пассажирском сиденье и выглядит по-взрослому собранной и подозрительно спокойной для такой ситуации.

— Всё в порядке, Маш? — я поворачиваюсь к ней, тщательно маскируя внутреннее напряжение.

— Это у тебя надо спросить, — она улыбается, кивая на мои сжатые на руле кулаки. — Ты сейчас руль выломаешь. Пап, успокойся. Мы просто зайдем, ответим на глупые вопросы врачей и уедем. Никто нас в психушку не положит.

Я разжимаю пальцы и усмехаюсь:

— Ты у меня слишком взрослая, Марусь. Пошли.

Аркадий ждёт нас у входа. Выглядит он как человек, готовый в три секунды подать шесть встречных исков и заблокировать счета половины присутствующих.

— Александр Сергеевич, Мария, добрый день, — Аркадий коротко кивает. — Комиссии готовы. Вас ждут в разных кабинетах на третьем этаже. По времени сначала ваша беседа с комиссией из трех специалистов, — он смотрит на меня. — Затем Мария. Процедура стандартная: тесты, опрос, проверка эмоционального фона. Главное — сохраняйте спокойствие. Любая вспышка гнева будет зафиксирована в заключении и предоставлена суду.

— Я спокоен, Аркадий, — сухо говорю, хотя в горле горчит от желчи.

Мы поднимаемся на третий этаж. И у дверей кабинета нас уже ждет Полина.

Она выглядит как всегда идеально: бежевый брючный костюм, безупречная укладка, дорогой парфюм — демонстрация «несчастной матери, борющейся за ребёнка». Рядом с ней суетится её адвокат — юркий тип в слишком узких брюках.

Увидев нас, Полина растягивает губы в трагической, отрепетированной улыбке:

— Саша… Машенька! Слава богу, вы приехали. Я так переживала, что ты, Саша, решишь проигнорировать определение суда и спрячешь дочь…

— Полина Евгеньевна, давайте без перформансов, — мгновенно вклинивается Аркадий, заслоняя нас своим корпусом. — Мы здесь для выполнения процессуальных действий.

Но Полина его не слушает. Она смотрит прямо на меня, и в её глазах проскальзывает ядовитое удовлетворение. Ей нравится эта сцена. Нравится, что она смогла притащить меня сюда.

— Саша, ты выглядишь ужасно, — тихо, но так, чтобы слышал её адвокат, произносит она. — Твоя эта агрессия… твоя замкнутость… ты ведь сам понимаешь, что после того, что ты узнал, ты не в состоянии адекватно воспитывать девочку. Ей нужна мать. Ей нужна нормальная атмосфера, а не загородный бункер с твоими охранниками.

Во мне вспыхивает такая волна ненависти, что перед глазами на секунду темнеет. Я делаю шаг к ней, намереваясь сказать всё, что думаю про её «материнскую любовь», но Аркадий жёстко вцепляется мне в локоть:

— Александр Сергеевич. Не надо. Камера на потолке.

Полина уже открывает рот, чтобы выдать новую порцию яда, но тут вмешивается Маша.

Она подвигается ближе ко мне, и смотрит на Полину холодным и спокойным взглядом:

— Мама, прекрати.

Полина замирает.

— Маша, доченька, что ты…

— Что бы там ни написали твои врачи, — выдаёт пятнадцатилетняя девчонка, глядя матери прямо в глаза, — я всё равно буду жить с папой. И если ты думаешь, что этим цирком ты заставишь меня к тебе вернуться, ты меня вообще не знаешь. Впрочем, откуда ж тебе меня знать, если рядом со мной всегда был только отец.

Полина бледнеет под слоем тонального крема, поворачивается ко мне и шипит:

— Я знала! Знала, что ты её настраиваешь против меня. Но ты перешёл все границы…

— Мелихов Александр Сергеевич? Проходите, — прерывает её излияния женщина в белом халате, выходя из кабинета.

Киваю Аркадию, глажу Машу по плечу:

— Я быстро. Сиди с Аркадием.

Беседа с экспертами длится почти сорок минут. Три психолога, куча въедливых, провокационных вопросов: про работу, про стресс, про моё отношение к тому факту, что у моей жены когда-то были другие мужчины, про то, как я сообщил Маше об отсутствии биологического родства. Я отвечаю безупречно логичным языком дипломата. Никаких эмоций. Только факты. К концу беседы глава комиссии — седой профессор — кивает и закрывает папку. Я вижу по его глазам: они всё поняли.

Выхожу в коридор. Полина всё так же сидит на скамейке у кабинета, нервно крутя на пальце обручальное кольцо.

— Мария Мелихова, проходите, — вызывает ассистент из соседнего кабинета.

Маша поднимается, спокойно кивает мне и исчезает за дверью.

Полина поднимает на меня взгляд. В коридоре мы остаёмся практически одни — Аркадий отошел к окну поговорить по телефону, её адвокат уткнулся в планшет.

Я подхожу к ней, останавливаюсь в двух шагах. Полина выпрямляет спину, пытаясь вернуть фальшивую уверенность.

— Думаешь, ты победил, Саша? — шипит она тихо. — Думаешь, твои связи в МИДе тебе помогут?

— Я даже не начинал воевать, Полина, — говорю я спокойным тихим голосом, в котором нет ни капли гнева. — Ты совершила главную ошибку в своей жизни, когда притащила сюда Машу. Запомни этот день. Слушание по разводу через неделю. До этого времени твое PR-агентство «Резонанс» лишится двух крупнейших госконтрактов. А через месяц ты будешь выпрашивать мелкие заказы, чтобы оплатить аренду офиса.

Она вспыхивает, на щеках выступают красные пятна:

— Ты не смеешь! Я отсужу у тебя половину дома! Я…

— Ты заберешь МОЮ квартиру в центре, которую я тебе дарю, и будешь видеть свою дочь только тогда, когда она захочет, — отрезаю я. — Это моё последнее предложение. Следующего не будет.

Разворачиваюсь и отхожу к Аркадию, не слушая её шипение за спиной.

Маша долго не выходит. Я начинаю нервничать. Она, конечно, держится молодцом, даже мне — взрослому — удивительно видеть такое непрошибаемое спокойствие. Но это-то и страшно. Ей там сейчас копают мозг, задают провокационные вопросы, на которые и взрослый-то не всегда разумно может ответить, что говорить о подростке.

Меряю коридор шагами, пытаясь взять себя в руки и не прибить Полину здесь.

Наконец, дверь открывается и выходит Маша. Спокойная, чуть уставшая. За ней выбегает врач с пакетом документов.

Аркадий забирает предварительные заключения. Читает на ходу, и на его обычно непроницаемом лице появляется сдержанная ухмылка:

— Эмоциональный фон стабильный, детско-родительские отношения гармоничные, признаки психологического давления со стороны отца отсутствуют. Ходатайство Полины Евгеньевны теперь никакого значения в суде иметь не будет.

Мы спускаемся к машине. Напряжение, державшее меня за горло последнюю неделю, наконец, начинает отпускать.

— Пап, — Маша дергает меня за рукав, когда мы садимся в «Мерседес». — Ты сейчас на работу?

— Да, Марусь. Надо закрыть пару вопросов в департаменте. Я отвезу тебя домой, школу ты сегодня всё равно пропустила…

— Не хочу домой, — перебивает она. — Возьми меня с собой! Я тихо посижу у тебя в кабинете, честно. Почитаю или в телефоне полистаю. Я сто лет у тебя на работе не была.

Я смотрю на её упрямый подбородок и сдаюсь. После того, как она держалась на этой экспертизе, я просто не имею права ей отказывать.

— Ладно. Поехали. А вечером дома отметим нашу маленькую победу тортиком. Идёт?

Она довольно улыбается и чмокает меня в щёку.

— Ты лучший, папа!

Вот ради этого и стоит жить.

В ДСАП мы приезжаем ближе к обеду. Я провожу Машу через Бюро пропусков, поднимаемся на четвертый этаж. В коридоре тихо, работа идет в штатном режиме.

Не успеваем мы дойти до моего кабинета, как навстречу выбегает взмыленный секретарь из приёмной:

— Александр Сергеевич! Слава богу! Вас срочно вызывают в МИД. По поводу экстренной ноты. Машина уже внизу, вас ждут через двадцать минут!

Чёрт. Времени в обрез.

— Марусь, мне придётся тебя оставить на часик. Давай водитель тебя домой отвезёт?

— Ну пап! — Машка хмурится. — Я останусь в твоём кабинете. Никуда выходить не буду, честно-честно. Если хочешь, приставь к дверям охрану.

Она так мило надувает губки, что отказать я ей не могу. Оставить Машу одну в кабинете? Можно, но ей станет скучно через десять минут. Везти её с собой в министерство на закрытые совещания — глупо.

Я принимаю решение.

— Маша, подожди здесь.

Иду по коридору к кабинету референтов. Толкаю дверь.

— Девушки, у меня форс-мажор: вызывают в министерство, а я с дочерью приехал. Могу оставить её на вас на час?

Смотрю на Еву, но вскакивает Катя.

— Александр Сергеевич, мне так неловко, но ко мне в обеденный перерыв муж должен приехать. Нам кое-куда нужно отлучиться.

— Без проблем, Екатерина Андреевна. Это не рабочее поручение. Конечно, решайте свои дела. Ева Дмитриевна?

Она сидит за столом, глядя на меня подчёркнуто-официальным взглядом. Однако в нём явно проскальзывает женское любопытство.

— Ваша… дочь? Здесь?

— В коридоре, — я поворачиваюсь и машу Маруське рукой. — Маша, зайди.

Маша входит в кабинет, настороженно оглядывая присутствующих. Она не любит чужих людей и обычно уходит в глухую оборону, если ей пытаются навязать общество. Не хочу доставлять ей дискомфорт, но выхода у меня нет.

Неожиданно Ева поднимается из-за стола и протягивает моей дочери руку:

— Привет! Я Ева. Референт твоего папы.

Маша разглядывает её исподлобья и вдруг… улыбается в ответ. Протягивает ладонь:

— Маша. Прикольное у вас имя — Ева. А мне папа выбрал самое примитивное, — смотрит на меня с укором.

— Очень приятно. Да уж, папа постарался наградить нас с сестрой экзотическими именами. А Мария, на мой взгляд, самое красивое имя. К тому же международное — Мари, Мэри. И отлично сочетается с любым отчеством. Так что я бы на твоём месте гордилась.

Вижу, как дочь выпрямляет спину и благодарно улыбается Еве.

Я усмехаюсь. Моя дочь, которая чужих людей переносит хуже, чем холодную манную кашу, за три секунды нашла общий язык со стажёркой. Вернее, это Ева нашла подход к Маше, за что я ей уже признателен.

— Всё, девочки, я уехал, — говорю я, целуя дочку в макушку. — Соболевская, на вас Маша. Если что, я на связи, но без звонков: телефон на совещании на беззвучном режиме.

— Не волнуйтесь, Александр Сергеевич, всё будет в порядке, — отвечает Ева. Тон спокойный, но в глазах пляшут искорки.

Совещание в МИДе затягивается на полтора часа. Бумаги, ноты, согласования. Я выхожу из кабинета замминистра, снимая телефон с беззвучного, и вижу сообщение от Маши:

«Мы проголодались и пошли в кафе рядом. Можешь не торопиться».

Перечитываю дважды. Ну ни черта себе! Моя дочь ушла с женщиной, которую видит первый раз, не спросив разрешения, да ещё предлагает не торопиться?

Машка не ходит в кафе с незнакомыми людьми. Она вообще мало кого подпускает к себе, тем более, последнее время. А тут — собралась и пошла с моей стажёркой обедать?

Выезжаю с парковки и звоню дочери по громкой связи.

— Да, пап! — раздается в динамиках звонкий голос Маши. На заднем фоне слышен ненавязчивый шум кафе.

— Маша, вы где? — спрашиваю я, перестраиваясь в средний ряд.

— Да тут, в «Хикари», через дорогу от твоей работы! — тараторит дочь подозрительно весёлым голосом. — Пап, мы сидели-сидели и проголодались. Ева предложила поесть роллов. Ты же не рассердился? И она, представляешь, знает арабский! Она мне сейчас рассказывала, как у них в МГИМО преподавали восточные языки, это просто угар! Ты же тоже МГИМО заканчивал? А ты скоро будешь? Может, тебе заказать роллов? А то ты с утра ничего не ел.

— Ничего не надо, Маш, — прерываю её словесный понос, расплываясь в улыбке от радости в её голосе. — Буду через десять минут. Еве трубку дай.

Слышу шорох, и в динамике раздается сдержанный голос Соболевской:

— Слушаю вас, Александр Сергеевич.

— Ева Дмитриевна, — говорю, тормозя на светофоре. — Спасибо.

Пауза на том конце.

— За что, Александр Сергеевич? Мы просто обедаем.

— За помощь. И, пожалуй… я к вам сейчас всё-таки присоединюсь.