Глава 15 · Александр

Сказать, что я был удивлён поведением своей дочери перед экспертизой, значит, ничего не сказать. Пятнадцатилетняя девочка, выросшая в тепличных условиях, проявила такое мужество в этой нестандартной, грязно вывернутой наружу ситуации и умудрилась сохранять такое олимпийское спокойствие, что я уже начал подозревать, не приняла ли она перед выездом втайне от меня порцию каких-нибудь транквилизаторов.

Но ещё сильнее меня удивил тот факт, что она сразу же приняла Еву. Не замкнулась, не скривила губки в недовольной гримасе — а она это умеет виртуозно, проверено не раз и не два. Более того, она, как выяснилось в кафе, при первой же встрече выложила этой малознакомой девушке свои школьные тайны. В которые даже меня не посвящает.

Впрочем, какие дочери рассказывают своим отцам про мальчиков в этом возрасте? А с матерью она, кажется, вообще никогда ничем не делилась. Для Полины Маша всегда была красивой витриной её собственного «идеального материнства» для социальных сетей и светских сплетен.

И всё-таки странно, что у такой сверхобщительной, поверхностной женщины, как Полина, родилась такая замкнутая дочь. Характером она, вопреки генетике, о которой так любят рассуждать медицинские эксперты, больше похожа на меня: даже в раннем детстве Маша любила подолгу сосредоточенно чем-то заниматься в одиночестве — строить замки из кубиков, рисовать, позже читать, — в то время как сверстники стайками мотались на улице.

Конечно, интровертом мог быть и её настоящий отец. Но думать я об этом не хочу. Маруська — только моя. Точка.

Однако, решив одну проблему — с судебными постановлениями и процессуальной грязью Полины, — я в тот же день столкнулся с другой. Командировка. Зама вместо себя отправить не могу — вопрос слишком чувствительный, повестку формировал лично я. Но и оставить Машу одну за городом на три дня в разгар нашей юридической войны — безумие.

Была бы Полина нормальной матерью, без этих её планов мести мне, Маша поехала бы к ней на эти три дня. Вернулась бы ко мне с щедро промытым мозгом и настроем против меня, разумеется, но боюсь я совсем не этого.

Мария за эти дни доказала, что стала уже вполне взрослой девочкой, имеющей собственное мнение. Возможно даже, что вся эта ситуация с моим отцовством и скандальным разводом родителей что-то сдвинула в её детской голове, переведя её мышление на уровень выше большинства сверстников. Но именно это меня сейчас и пугает до чёртиков.

Её острое нежелание быть рядом с матерью может в любой момент обернуться разрушительным протестом против всего мира. И тогда её неокрепшая подростковая психика даст сбой. А этого допустить я не могу.

Поэтому принимаю единственно правильно в данной ситуации решение — Маша едет со мной.

Возвращаюсь домой вечером, заехав по пути в круглосуточную кондитерскую и купив любимый Маруськин торт «Панчо». Она, как чувствовала, к моему приезду уже заварила чай и накрыла низкий столик в гостиной перед большим диваном.

— Пап! Давай поедим перед телевизором? «Интернов» посмотрим, а?

— Машунь, а там не шестнадцать плюс? — на всякий случай уточняю я, снимая пиджак.

Она закатывает глаза:

— Да хоть восемнадцать! Я что — маленькая, по-твоему?

Обнимаю за худенькие плечи, вдыхая самый вкусный на свете запах её волос, и слегка щекочу под рёбрами.

— Ты ужасно взрослая! В некоторых вопросах даже взрослей меня.

Она звонко смеётся, уворачивается от моих пальцев и ловко отскакивает на противоположный край дивана.

— Да-да, доказанный факт: девочки раньше взрослеют! И вообще мы в целом умнее и стрессоустойчивее мужчин.

О как! Амбициозно. Что неплохо для моей дочери. Сразу видно мелиховскую породу.

— Маш, мне надо тебе кое-что сказать, — я сажусь на диван и жестом усаживаю её рядом с собой.

Она выжидающе смотрит мне в глаза.

— У меня на следующей неделе командировка в Минск. На три дня.

— И?

— И тебе придётся поехать со мной.

— Почему? — она чуть хмурит бровки.

— Потому что одну в доме я тебя оставить не могу, сама понимаешь.

— Нет, пап, не понимаю. Почему нельзя оставить меня одну дома? Забором всё огорожено, охрана на въезде. Мне что, пять лет, и я не смогу разогреть себе еду? Или заказать доставку? Или включить плиту? Ты чего именно боишься? — она обиженно сжимает губы.

— Машунь, нет, конечно. Ты у меня большая, и я тебе полностью доверяю, — говорю я мягко. — Но не доверяю другим. Даже охране, которую я бы на такой случай приставил к тебе. Твоя мама сейчас ищет любой повод для провокации, чтобы предъявить суду факты моей «халатности» и забрать тебя у меня. А я тебя отдавать не хочу, ты же знаешь. Поэтому мы поедем вместе. А приятной компенсацией тебе будет пропуск трёх дней школы. Ну, признайся, ты рада?

— А, пропуск школы — это классно! — она смеётся. — А мне опять придётся скучать и сидеть с тобой на твоих бесконечных нудных совещаниях по три часа? Я помню, как ты меня таскал по МИДу, когда у вас с мамой командировки совпали. Я там чуть с ума не сошла от монотонных голосов ваших докладчиков. Как ты там сам не засыпаешь?

— Ну, придётся потерпеть, а что делать? Какие варианты ты можешь предложить? Хочешь, поедешь к маме на эти три дня, поживёшь с ней? — провоцирую я крайне осторожно, замирая в надежде на отрицательный ответ. Потому что к Полине я её всё равно сейчас не отпущу, даже если бы она попросила.

Машка тут же кривит лицо так, как будто ей под нос сунули нашатырь.

— Это ты сейчас в наказание за непослушание мне предлагаешь?

— Ну, могу нанять тебе персональную круглосуточную няньку с лицензией. Но им я тоже не могу доверить моё единственное сокровище. Так что выход один — будешь моей официальной помощницей в Минске. Вместе с Евой.

— С Евой?

Машка вскакивает с дивана, чуть не задевая чашку с горячим чаем на журнальном столике.

— Осторожнее! — подхватываю я чашку.

— Так чего ж ты молчишь⁈ — её глаза загораются нескрываемым восторгом. — Сразу бы сказал, что с Евой! Конечно, поеду!

С немым недоумением смотрю на этот неконтролируемый всплеск эмоций. Каким, интересно, образом простое имя «Ева» стало идеальным ключиком для управления моей дочерью? Что такого умудрилась сделать моя стажёрка за какие-то четыре часа общения с этим ребёнком? Чем она её так очаровала — историями про арабские глаголы и лицейских мальчиков?

— Ну, раз так… тогда договорились, — заключаю я.

Осталась самая «малость» — уговорить саму Еву побыть персональной нянькой для моей дочери на три дня.

На следующий день к вечеру вызываю Соболевскую в кабинет.

Она входит, как всегда в последние дни: идеальная осанка, подбородок чуть приподнят, взгляд подчеркнуто-профессиональный, холодный. Никаких эмоций. Умеет же держаться, когда хочет.

Я подписываю последний документ, не поднимая головы, и ставлю её перед фактом:

— Ева Дмитриевна, у нас по поездке в Минск возникла одна незапланированная вводная — мне придётся взять с собой дочь. По семейным обстоятельствам.

Ева лишь слегка пожимает плечами:

— Конечно, это ваше решение, Александр Сергеевич. У вас замечательная, умная дочь. Думаю, она найдёт, чем развлечь себя в этом путешествии, пока мы будем заниматься делами.

— Дело в том, Ева, что я не хочу оставлять её без присмотра на долгое время в отеле, — я откладываю ручку и смотрю на неё в упор. — Сами понимаете: другая страна, хоть и союзная, мой официальный статус дипломата… Дети в таких раскладах — отличный объект для возможного внешнего давления или провокаций. Поэтому присматривать в поездке за ней будете вы.

Она хлопает глазами, ошарашено глядя на меня, и молчит.

— Это не приказ, Ева, — добавляю я, наблюдая за её замешательством. — Я понимаю, что это выходит за рамки твоих прямых обязанностей референта. Если вы откажетесь, я переиграю состав группы и возьму в командировку Екатерину Андреевну.

— Нет! Я согласна, — слишком быстро реагирует она. — Конечно… Конечно, я с удовольствием присмотрю за вашей дочерью, Александр Сергеевич. Тем более, мы легко наши общий язык.

Это именно тот ответ, который я и рассчитывал услышать. Но то, с какой готовностью она соглашается, вызывает во мне смешанные чувства.

— Тогда договорились, Ева Дмитриевна. Готовьтесь к понедельнику. Служебный автомобиль заедет за вами в восемь утра. Можете сейчас идти домой. Хороших выходных.

Она кивает и выходит.

Смотрю ей вслед и чувствую с одной стороны облегчение — я точно знаю, что она безупречно справится и с документами, и с Машей. Но с другой… чёрт возьми, а справлюсь ли я сам?

Не могу выкинуть ту чёртову пятницу из головы. Ощущение близости её тела, её запах, который до сих пор меня возбуждает при приближении.

С неё-то я слово взял, что не будет никаких провокаций, флирта и фантомных воспоминаний, которые могут привести к новому неконтролируемому контакту. И вижу, как отчаянно и стойко она старается не нарушать это обещание. Но я ещё вижу и то, с каким трудом ей это даётся: эта дрожь по телу от моего случайного прикосновения, смущение до краски на лице от моего пристального взгляда, учащённое дыхание при приближении…

То, что одновременно умиляет, смешит и ласкает моё эго самца.

А я сам?

В машине под тем проливным дождём я еле сдержался, чтобы не сорваться и снова не впиться в её пухлые, соблазнительные губы. Что вообще со мной происходит? Прям какой-то затянувшийся пубертатный период у сорокалетнего мужчины. Дикий выброс гормонов как защитная реакция психики на стресс?

Чёрт его знает, что вытворяет мой организм. Но не только тело к ней тянется. Рядом с этой девчонкой я чувствую какое-то удивительное глубокое умиротворение, что-то похожее на блаженство, и в то же время — тонус и концентрацию. А это опаснее простого животного влечения. И мне это сейчас не нужно.

Потому что Маша. Потому что развод. И потому что есть служебная субординация и профессиональная этика, чёрт бы всё это побрал.

Поэтому — жесткая дистанция. И чем дальше мы будем друг от друга на этой узкой дорожке, тем лучше для нас обоих.