Глава 18 · Ева

Командировка после того вечера превратилась в какой-то беспросветный ужас. Непонятно, что там надумала себе дочка Мелихова, но отношения у нас с ней резко разладились. Из «почти подружек» мы стали почти врагами. Вернее, она, похоже, стала считать меня своим врагом.

Ни одна из моих попыток наладить контакт с Машей или хотя бы узнать причину такого резкого охлаждения не увенчалась успехом. Она целый день сидела в своей комнате, либо полностью игнорируя меня, либо отвечая на мои вопросы с холодной отчуждённостью — уныло и односложно.

Александр Сергеевич второй день ходит как в воду опущенный. Я вижу, как он изо всех сил пытается сохранять маску идеального спокойствия, но чувствую — под этим щитом зияет огромная, кровоточащая рана.

Сегодня на совещании в министерстве это было видно отчётливо. Его идеальный образ неприступного и неуязвимого Железного Босса разрушился у меня на глазах.

Кирилл с удивлением взирал на начальника в новом образе, пытаясь выведать что-то у меня. Я рассказывала про усталость, про предстоящий развод, про то, что он тоже человек.

Но главная причина, по которой шеф так резко сошёл с дистанции, сейчас сидит в своей комнате и, возможно, строит свои планы мести, из-за которых так переживает Мелихов.

А я ничем не могу ему помочь. Хотя сделала бы что угодно, лишь бы не видеть его таким — растерянным и разбитым.

Сейчас Мелихов пытается поговорить со своей дочерью, пока я стою в коридоре, прижавшись плечом к холодной стене рядом со своим номером. Ни в какую столовую я, конечно, не пошла. Мне самой сейчас не до еды.

— Ева?

Из номера напротив выходит Кирилл.

— Ты чего тут как бедная родственница стоишь?

— Даю возможность поболтать наедине папе с дочкой, — отвечаю максимально беззаботно.

— Устала быть нянькой для дочери босса? Пойдём поужинаем в ресторан? Сегодня был суматошный день, надо отдохнуть. Завтра же назад, заодно и отметим окончание командировки.

Кирилл берёт меня за руку, я собираюсь вежливо отказаться, и в этот момент из номера выходит Мелихов.

На нём лица нет. Он кидает на нас беглый пустой взгляд и идёт в свой номер. Я машинально вырываю свою руку и собираюсь бежать за ним, но ловлю на себе недоумённый и пристальный взгляд коллеги.

Блин! Нельзя его подставлять. Никаких сцен при сотрудниках.

Извиняюсь, вежливо отказываясь от ужина, и возвращаюсь в номер.

Не стучась, захожу в комнату к Маше. Она сидит на кровати, насупившись, и угрюмо смотрит в стену. На моё появление не реагирует никак.

Останавливаюсь перед ней.

— Маша, что происходит? — не выдерживаю и спрашиваю в лоб, отметая всякие педагогически уловки.

— Ничего.

— Что ты наговорила отцу, что он вышел белее мела?

— А он мне не отец! — заявляет она с вызовом, вскидывая голову и глядя мне прямо в глаза.

— В смысле?

— В прямом. Он не мой отец.

— Ты, девочка, такими словами не разбрасывайся, — я начинаю выходить из себя. — Он для тебя из кожи вон лезет, не знает, как угодить, а ты бессовестно им манипулируешь, строя из себя какого-то маленького капризного ребёнка!

— Ничего я не строю! — кричит она, и я вижу, как дрожат её губы. — Он, правда, не мой биологический отец! Сама у него спроси.

Ошалело молчу, пытаясь сообразить, как реагировать на такую выходку. У неё совсем крыша поехала, что ли? Этого не может быть. Или может? Или развод… и та пятница…

— С чего ты взяла? — пытаюсь придать голосу нейтральную интонацию.

— Папа сделал тест ДНК. Даже два. Я не его дочь. Мама меня нагуляла от какого-то сокурсника. Я слышала их разговор.

Она отводит взгляд и опускает голову, начиная нервно теребить пальцами край своей футболки.

У меня всё холодеет внутри.

Если это правда… То всё, что сейчас испытывает эта хрупкая девочка… Да она же живёт всё это время в аду! В самом настоящем аду. И при этом ещё умудряется ходить в школу, смеяться, делать вид, что всё нормально. В то время как её раздирают между собой два самых близких человека — её родители.

Душевное состояние Мелихова, которое меня тревожило со вчерашнего дня, тут же отходит на второй план. Он — взрослый сильный мужчина, он справится. А эта девочка…

Я сажусь на край кровати.

— Машенька, милая, прости меня. Я не знала. Правда.

Пытаюсь дотронуться до её плеча, но она дёргается и отстраняется. Я убираю руки, показывая жестом, что навязываться не буду. Хотя мне сейчас до боли хочется её обнять, прижать к себе, погладить по голове, сказать что-то тихое и успокаивающее, чтобы ей стало легче. Но слов, способных заглушить такую катастрофу, наверное, не существует.

— Маша… Я понимаю, что не смогу тебе ничем помочь. Только выслушать. Единственное, что я могу тебе сказать, и я знаю это наверняка, что твой отец — и неважно, биологический он или нет, — тебя очень, очень любит. На самом деле, не имеет значения, чья кровь в тебе течёт. Абсолютно никакого значения, поверь мне. Это нужно только в медицинских целях. А в отношениях… Родство строится не только на генах. Люди могут быть одной крови, но не иметь ничего общего друг с другом. Братья и сёстры, даже если они родные, могут ненавидеть друг друга, а совершенно чужие друг другу люди могут чувствовать такое единение душ, какое не приснится кровным родственникам.

Маша молчит, но слушает внимательно.

— Знаешь, тоже поделюсь с тобой тайной. У меня есть старшая сестра — Эля. Мы с ней терпеть друг друга не можем. Честно. Хотя у нас общие родители. А твой отец с тобой с самого первого дня после рождения. Он укачивал на своих руках, когда ты плакала, кормил из бутылочки, учил ходить. Он сам мне это рассказывал. — Я безбожно вру. Не рассказывал. Но это ложь во спасение. — И ты мне говорила, что он всегда был с тобой рядом. Был же?

Она едва заметно кивает.

— Ну вот. И ты ведь его любишь, правда?

Снова кивок.

— Тогда постарайся понять и его. Он до ужаса боится тебя потерять. Ты — единственная драгоценность в его мире. Я понимаю, что для тебя мир рухнул, когда ты узнала правду. А тут ещё и развод… Но попробуй понять и папу: он точно так же, как и ты, всю жизнь считал тебя родной кровинушкой, а потом вдруг столкнулся с этой ложью. Но он ни на секунду не засомневался в своей любви к тебе! Он лишь не смог простить твою маму. Это сложно, поверь. Но, может быть, со временем и с ней наладятся отношения. Ты же хочешь, чтобы вы снова стали семьёй?

Задаю провокационный вопрос, сглатывая подступающий ком. Ничего. Я справлюсь. Лишь бы этот ребёнок выкарабкался из своей пропасти.

— Не знаю…– Маша всё-таки отвечает. Уже неплохо. Хоть какой-то контакт. — Может, и не хочу. Я устала от мамы. С папой лучше. Вот только он…

— Что он, Машунь?

— Он меня разлюбит, — тихо говорит она, и я вижу, что из глаз вот-вот брызнут слёзы.

Не выдерживаю, обнимаю её и прижимаю к себе.

— Ну что ты, Машенька! Ни за что не разлюбит, так не бывает. Родительская любовь — это навсегда. С чего ты себе такое придумала?

— Потому что ты! — кричит она и снова вырывается.

Бац!

На меня как будто с размаху опустили мраморную плиту. Пытаюсь вздохнуть, чтобы что-то сказать, но воздух не проходит сквозь внезапно сжавшееся горло. Отстраняюсь, выпуская Машу из своих объятий.

Она сидит, хлюпая носом и размазывая по щекам уже не сдерживаемые слёзы.

— Что… я?

— Я вижу, как он на тебя смотрит, не слепая. И вижу, как ты на него смотришь. Он влюбится, и я больше не буду ему нужна.

Ревность… Вот что это было вчера. Отчаянная ревность взрослеющей дочери, которая боится потерять единственную опору и не хочет делить любимого отца ни с кем на свете.

— Маша… это совсем другое, — делаю попытку объяснить, заранее зная, что успехом она не увенчается. — Папа будет тебя любить до конца своей жизни, поверь. Ты же к маме его не ревновала?

— А он её никогда и не любил, — горько и по-взрослому усмехается она. — Никогда так на неё не смотрел, как на тебя.

Промах. Не тот аргумент. Ещё попытка:

— Послушай, вот в школе… там же наверняка есть мальчики, которые в тебя влюблены. Не может не быть — ты девочка красивая, умная, интересная. Есть?

— Ну, есть… козлы всякие.

— И если какой-нибудь козёл сильно тебя полюбит, разве он станет меньше любить свою маму, отдав часть своей любви тебе?

Маша задумывается.

— Это другое.

— Хорошо. А когда ты влюбишься в парня — а это обязательно скоро произойдёт — то ты разве перестанешь любить своего папу?

Она молчит. Но плакать перестаёт.

Всё. Надо дать ей время на раздумье. Я сделала всё, что могла. Она девочка умная, до остального дойдёт сама. Надеюсь.

Встаю с кровати и собираюсь выйти из комнаты. Но в последний момент мне приходит в голову ещё одна мысль. Я поворачиваюсь.

— Маша, если хочешь… если тебе будет легче… я могу уволиться, чтобы твой папа меня не видел.

Она поднимает голову и дерзко смотрит мне прямо в глаза, отвечая без колебаний:

— Хочу!