Глава 3 · Александр

Голова раскалывается. Тупая, пульсирующая боль бьёт где-то в левом виске, отдавая в затылок при каждом вдохе.

Открываю глаза. Потолок. Чужой. А, нет, свой. Но не спальня. Не помню, как заснул. Последнее, что отпечаталось в памяти, — пустой стакан из-под виски на кухонном столе и открытый ноутбук с файлом ДНК-теста. Пятница. Вечер. Ад.

Медленно сажусь. Голову сжимает обручем до тошноты. Вот так надираться без опыта, Мелихов. Оглядываюсь — заснул на диване в гостиной. До кабинета, значит, дойти сил не хватило. Надеюсь, Машка меня в таком виде не застукала. Не хочется позориться перед дочерью.

Дочь. Не моя.

Бланк с ноликом снова всплывает перед глазами. Где Маша?

Сегодня суббота. Значит, с утра она в бассейне. Хорошо. Не услышит, как я буду казнить её мать. А потом я сам расскажу ей всю правду о рождении. И заберу её к себе. Она уже большая девочка, к тому же умная. Между нами не должно быть никакой лжи.

Встаю, иду в душ. Ледяная вода немного приводит в чувство, но головная боль никуда не девается. Напротив, пульсация в висках усиливается, как только до меня долетает голос Полины, которая, как всегда, трещит по телефону.

Её рот не закрывается ни на секунду практически целый день. Тишина и молчание — не про неё. Представляю, как в своём агентстве она без остановки «руководит», но это меня не касается. А вот выходные, когда она дома, для меня — интроверта — дикий напряг. Часами болтовня по телефону с подругами, коллегами, партнёрами.

Одеваюсь, иду в прихожую, достаю из внутреннего кармана пальто бланк с тестом и иду на кухню.

Полина в шёлковом халатике и с телефоном у уха пьёт кофе, обсуждая какие-то горячие сплетни. Она всегда выглядит так, будто только что сошла с обложки журнала. Увидев меня, прощается с кем-то и вопросительно смотрит:

— Мелихов, от тебя перегаром разит на всю квартиру. Ты поэтому лёг в гостиной? Чтобы я не задохнулась во сне? — она смеётся. — У вас был в пятницу какой-то незапланированный корпоратив? Или такая важная встреча, о которой жену не надо предупреждать? Мог бы хотя бы позвонить.

Сто слов в минуту. Без возможности вставить своё. В этом она вся. И как с ней коллеги разговаривают, если всё время говорит только она?

За все шестнадцать лет я так и не нашёл с ней точек соприкосновения, кроме дочери. После свадьбы оказалось, что говорить нам с ней не о чем, общих интересов у нас нет. Совместные друзья — студенческая тусовка, где мы и познакомились. Но я её оттуда отвадил быстро из-за беременности.

Одно было хорошо — она не лезла в мои дела. А я не интересовался её.

Партнёрский брак, основанный на беременности не от меня, как оказалось, и продолжившийся от лени искать что-то более подходящее. Когда Соболева вышла замуж, да ещё и двоих детей родила, я поставил на себе крест. Моим смыслом жизни стала дочь. Не моя. А Полину устраивало всё: мои финансовые возможности, секс при желании, моё рвение заниматься её ребёнком. Но близки мы так и не стали.

И я верил, что это нормально. Что такая семейная жизнь — в порядке вещей. Не все же живут в браке по любви. Верил, пока Олег не открыл мне глаза.

— Кофе будешь? — кивает она на кофемашину.

— Давай поговорим, Полина.

Я сажусь напротив неё.

Она с удивлением смотрит на меня. Когда мы последний раз говорили? Мы давно привыкли общаться на уровне бытовых вопросов.

— О чём? Ты опять в командировку? Или Машин подростковый период? — она делает глоток кофе.

— О нас. И о Маше, — я кладу на стол перед ней раскрытый бланк ДНК-теста. — Вчера я получил это. Жду комментариев.

Она хмурится, смотрит на бланк, потом на меня. Взгляд Полины становится настороженным. Она берёт листок с моим приговором, пробегает глазами по тексту. Сначала — недоумение. Потом шок. Истинный, несыгранный шок. Она бледнеет, руки начинают дрожать.

— Это… это что? Какая-то ошибка? Мелихов, ты решил так пошутить? — её голос срывается.

— Это результат ДНК-теста, Полина. Маша не моя дочь, — я говорю спокойно, но внутри всё клокочет от ярости. — Чья она?

Она молчит. Смотрит на лист бумаги, как будто он ей подскажет ответ.

Вижу, как в её голове прокручиваются события пятнадцатилетней давности. Возможно, она и сама не знает, чей это ребёнок? Она могла забеременеть от кого угодно и даже не подозревать об этом. От этой мысли меня тошнит.

— Я… я не знаю, — наконец выдавливает она. — Я не знаю, Саша. Я думала… я была уверена, что она твоя.

— Была уверена? — я усмехаюсь. — Весь институт тебя трахал, а ты была уверена, что ребёнок от меня?

— Саша, прекрати! — она вдруг взрывается. В её глазах слёзы, но это слёзы злости, а не раскаяния. — Чего ты добиваешься? Хочешь унизить меня? Да, я ошиблась. Да, у меня были мужчины до тебя. Но мы женаты шестнадцать лет! У нас семья! Маша — наша дочь! Что ты теперь пытаешься выяснить? Зачем это тебе?

— У нас нет семьи, Полина. У нас есть фасад. Мы лишь терпим друг друга из-за дочери. И Маша фактически не моя дочь. По биоматериалу. Но она моя дочь вот здесь, — стучу по груди. — И я не собираюсь оставлять всё как есть. Она узнает. И у МОЕЙ дочери будет выбор — с кем остаться.

— Что ты имеешь в виду? Ты хочешь развестись? — она вскакивает с места. — Разрушить Машину жизнь? Ты же знаешь, какой у неё сейчас сложный период. Ей пятнадцать! Ты хочешь сказать ей, что её отец — не её отец? Ты хочешь убить её этим? Саша, прошу тебя, оставь всё как есть. Мы уже столько лет вместе, всё у нас хорошо. Давай просто договоримся. Не говори ей ничего. Если хочешь мне отомстить, ну погуляй с кем-то, измени мне, накажи.

Она подходит ко мне, пытается взять за руки. В её глазах паника. Она боится потерять свой статус, свою удобную жизнь. Свою квартиру в центре города.

— Вот так просто, Полина? — я отстраняюсь. — Ты предлагаешь мне трахнуть кого-нибудь на стороне, чтобы отомстить тебе, и пусть всё останется как есть? Может, ещё завести внебрачного ребёнка, чтобы месть была равноценной? Да? Это сразу решит все наши проблемы? И Маша станет моей дочерью? А я вдруг забуду, что тебя имели все мои друзья, что ты залетела от кого-то, даже не потрудившись запомнить имя отца своего ребёнка? Я как дальше с этим должен жить, а? А Маша? Не надейся. Дочери я сам расскажу всю правду.

— Правду? — она кричит. — Какую правду? Что её мать — шлюха? Что ты — рогоносец? Это ты называешь правдой? Мелихов, ты эгоист! Ты думаешь только о своей честности, о своих принципах! Ладно, ты не думаешь обо мне. Но ты не думаешь и о дочери!

И тут я вижу тень за дверным проёмом.

Маша! Она стоит бледная, прислонившись к стене, в глазах слёзы.

Она слышала всё.

— Маша… — я вскакиваю и подхожу к ней.

Она смотрит мне в глаза с такой болью, что кажется, моё сердце разлетается на куски:

— Пап… Это правда? Я не твоя дочь?

Потом переводит взгляд на Полину, и её глаза сужаются:

— Ну и кто он? Мой настоящий отец? Знаешь, я всегда расстраивалась из-за того, что не похожа на папу. Потому что на тебя я похожей быть никогда не хотела. Но вот, генетика… Какая же ты… Лучше бы ты сделала аборт! — выкрикивает Маша и вылетает из квартиры. Хлопает дверь.

Слышу, как она бежит по лестнице, не дожидаясь лифта. Не раздумывая, бегу за ней. Выскакиваю во двор.

— Маша! Подожди!

Я догоняю её, хватаю за плечи, обнимаю, крепко прижимая к себе.

Она вырывается, всхлипывает, но я не пускаю. Чувствую, как она дрожит.

— Тише, тише, девочка моя. Маша, посмотри на меня. Прошу тебя, удели мне десять минут. Просто десять минут. Давай зайдём в кафе или, если хочешь, просто посидим на скамейке, — говорю тихо и ласково.

Она немного успокаивается, кивает. Мы идём в ближайшее кафе. Я заказываю ей горячий шоколад, себе — кофе. Хотя никакой кофе мне сейчас не поможет.

Мы сидим друг напротив друга. Маша смотрит в стол, слёзы катятся по её щекам. Взгляд её потух. Её мир рухнул за одну минуту.

— Маша, — я беру её за руку. — То, что ты услышала, — правда. У тебя другой биологический отец. Но это не отменяет того факта, что твой настоящий отец я. И ничто другое не имеет значения. Ты моя дочь. Моё всё в этой жизни. Пятнадцать лет я был твоим папой. Я учил тебя ходить, читать, кататься на велосипеде. Я утешал тебя, когда ты плакала, и радовалась, когда ты смеялась. Никакая бумага, никакой тест ДНК не могут этого изменить. Ты моя дочь. И я люблю тебя больше всего на свете. А всё остальное — просто ничего не значащие формальности, поверь мне.

Она смотрит на меня, всхлипывает и рукавом вытирает слёзы.

— А… а мама? — спрашивает тихо.

Я вздыхаю.

— Что мама, Машенька? Мама-то у тебя самая что ни на есть настоящая. И останется такой до конца. Она тебя выносила, родила. Ты тоже когда-нибудь станешь мамой, поймёшь, что всё это не просто. И она тебя любит.

— Любит? Почему-то я всегда чувствовала, что любишь меня только ты один.

У меня сжимается сердце. Я и подумать не мог, что моей дочери не хватало материнской любви. Полина всегда была занята только собой, и то, что я взял на себя обязанности по уходу и воспитанию ребёнка практически сразу после родов, ей было только на руку. Но не буду же я рассказывать это своей дочери и калечить её психику. Мать есть мать. Уж какая есть.

— Нет, Марусь. Ну что ты такое говоришь. Она тебя, конечно, любит. Просто разные люди по-разному умеют проявлять свои чувства. Вот меня на работе все считают абсолютно бесчувственным. Подчинённые мне даже прозвище дали — Железный Мелихов. Представляешь?

Маша смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и я вижу, как уголки её губ дёргаются в недоверчивой улыбке.

— Ты — бесчувственный? Железный Мелихов? — она тихо смеётся.

Ну вот, уже лучше. Первая реакция на стресс пройдена.

— Па, ты обманываешь, чтобы меня развеселить, да? Ты не можешь быть бесчувственным, уж я-то знаю.

Лестная оценка дочери вызывает улыбку и у меня.

— Могу, Машенька. Всё зависит от ситуации. Вот и мама твоя так же. С тобой она может не показывать чувств, а на работе — сама доброта.

Машка молчит, задумавшись.

— И что теперь? Вы разведётесь?

— Твою маму я, к сожалению, простить не смогу, — говорю честно. — Она солгала мне. Она предала меня. Я жил в этой лжи шестнадцать лет. Больше не смогу.

Она переваривает информацию. Шок сменяется глубокой грустью. В пятнадцать лет осознать, что твоя семья рухнула, — это невыносимо тяжело.

— Папа, — она поднимает на меня глаза. — А можно… ну… если вы расстанетесь… Я… я хочу остаться жить с тобой. В случае развода.

Она смотрит на меня с такой мольбой, а у меня в груди разливается тепло. Она сделала свой выбор. В этом аду она выбрала меня. Не родного отца. И я сделаю для неё всё, чтобы она никогда не пожалела о своём решении.

— Хорошо, Маша, — я сжимаю её руку. — Я обещаю тебе. Мы будем вместе. Я сделаю всё, чтобы ты осталась со мной.

Мы возвращаемся домой в молчании. Каждый погружён в свои мысли. В квартире Полина всё ещё на кухне. Увидев нас, она пытается перевести защиту в нападение.

— Ну что, Мелихов? Добился своего? Рассказал дочери? Разрушил её жизнь? Теперь ты доволен? Ты эгоист! Ты думаешь только о себе!

Маша подходит к ней вплотную, смотрит снизу вверх ей в глаза и тихо произносит:

— Хватит, мам. Это должна была сделать ты. Не переживай, мой мир не рухнул. Если вы оба не заметили, дорогие родители, то я уже большая девочка. У меня есть оба родителя, и мне глубоко плевать на то, чей сперматозоид, мама, ты запустила в себя. Я так понимаю, их было много. Разных.

Она как-то слишком по-взрослому зло усмехается, что даже у меня внутри леденеет. А Полина стоит, совершенно обескураженная этим заявлением, и молчит.

Полина — и молчит!

Маруся разворачивается, направляясь в свою комнату, и уже перед дверью кидает матери, не поворачивая головы:

— Кстати, после развода я буду жить с папой. Он разрешил.

Заходит в комнату, закрывает дверь на ключ.

— Как это… как это — с папой? Что ты ей наговорил?

Она кидается ко мне чуть ли не с кулаками. Смотрю на Полину с презрением.

— Хватит, Полина. Прекрати этот спектакль. Я сказал Маше правду. Убедил в том, что ты её любишь. Хотя сам в этом не уверен. И она сделала свой выбор. Она останется со мной.

— Что? — она замирает, в её глазах паника. — Как? Это… это невозможно! Я её мать! Ты не можешь забрать её у меня! Я… я буду судиться! Ты — не родной её отец.

Вот так вот, значит. Теперь это стало её козырем?

— Не смеши, Полина. Маша — уже подросток, и её мнение будет учтено судом. И поверь мне, после того, что ты сделала, у тебя нет никаких шансов.

Говорю спокойно, просто констатируя факты. Она смотрит на меня с ненавистью.

— В понедельник я свяжусь со своим юристом, — разворачиваюсь, иду в кабинет. — Квартиру эту я оставляю тебе. А сам с дочерью переезжаю в загородный дом. Наслаждайся свободой.

Она что-то кричит мне вслед, я закрываю кабинет на ключ и падаю в кресло. Закрываю глаза. Опустошение.

Жизнь, которую я строил шестнадцать лет, оказалась карточным домиком. Развод, переезд, Маша… У меня впереди столько проблем, столько забот. А голова всё ещё раскалывается.

Взгляд мой падает на ноутбук, лежащий на столе. Пытаюсь чем-то отвлечься. Захожу в закрытую базу кадров ДСАП. Не знаю, зачем. Просто хочу погрузиться в мир цифр, отчётов, данных. В мир, где всё логично и понятно.

Механически просматриваю личные дела сотрудников. И натыкаюсь на файл. «Младший референт. Стажёр. Ева… Соболевская».

Ева. Та новенькая сотрудница, которую я, поддавшись какому-то совершенно не свойственному мне порыву, совратил в пятницу вечером и поимел прямо на рабочем столе.

Насмешка вселенной. Мало того, что у девушки такой же взгляд, как у моей первой любви. Взгляд, в котором я тонул двадцать лет назад. Так ещё и фамилия похожая. Соболева — Соболевская.

Это же надо!

Вспоминаю её волнистые волосы, её пухлые горячие губы. Страсть, которую я не смог контролировать. Которую я не хотел контролировать. Её не менее жаркий ответ тела.

Угрызения совести? Да, немного. Но они тонут в море неконтролируемого желания обладания. Она была так беззащитна. И так притягательна. Я хотел её. И я получил её.

И я хочу её снова.

Смотрю на её фото на экране. На её светло-зелёные глаза. На её улыбку. Она такая чистая. Такая невинная. В отличие от Полины. В отличие от меня.

Понимаю, что единственный разумный выход в этой ситуации — уволить её. Этого никогда не должно было случиться. Это было безумие. Это было неправильно.

Принимаю решение. Жёсткое, холодное, дипломатическое решение. Как всегда. В понедельник Ева Соболевская будет уволена. И мы больше никогда не увидимся.

Да, это будет правильно. Для нас обоих.

Голова всё ещё раскалывается. Но теперь боль другая. Это боль осознания того, что я должен сделать. Боль потери чего-то, что я даже не успел по-настоящему обрести.