Глава 22 · Александр

Маша молча проходит в холл, сбрасывает кроссовки и тащит сумку к лестнице.

— Марусь, поужинаем? — спрашиваю я, снимая пиджак и бросая его на спинку кресла. — Могу попросить домработницу приготовить что-то быстрое. Или заказать.

— Не хочу, пап. Я устала, — отвечает, не оборачиваясь. — Пойду к себе. Завтра же в школу.

Дочь поднимается на второй этаж, и через пару секунд доносится щелчок закрывающегося замка её комнаты.

Снова выстроила стену. Аккуратно, но хрен пробьёшь. Вся в меня. Или в ту дерзкую породу, о которой я предпочитаю не думать, глядя на ДНК-тест.

Или я себя просто накручиваю. Может, ребёнок просто устал после дороги, это же нормально. По крайней мере, в Минске между нами отношения были восстановлены. Благодаря Еве. Не знаю, что она сказала моей дочери, но то, что это повлияло не неё — однозначно.

А вот сама Ева неожиданно стала другой. И мне эта другая не нравится.

Иду на кухню, наливаю полстакана виски. Не для того, чтобы напиться — алкоголь меня давно не берет так, как в ту злополучную пятницу. Просто нужно погасить внутренний гул.

В голове крутится одно и то же. Что произошло за эти чёртовы три часа после пяти утра?

Ночью в моем номере она плавилась. Отдавалась с такой отчаянной, дикой нежностью, от которой у меня — взрослого, опытного сорокалетнего мужика — сносило крышу. Она шептала моё имя, кусала губы, зарывалась пальцами в мои волосы. А в восемь утра в её номере я увидел перед собой замороженную мумию в шёлковой блузке.

«Давайте не будем усложнять».

Что за дешёвый театр? Решила поиграть в манипуляции? Проверить, насколько глубоко Железный Мелихов увяз в этом болотце?

Если это игра, то надежды на выигрыш у тебя нет, Ева. Я в такие игры играю двадцать лет, и правила устанавливаю сам.

Телефон на столе вибрирует, выбивая из мыслей. Аркадий.

Залпом допиваю виски, ставлю стакан на стол.

— Да, Аркадий. Говори.

— Александр Сергеевич, добрый вечер. У нас неприятности. Полина задействовала тяжелую артиллерию.

— В каком смысле?

— Завтра утром в одной из крупных жёлтых сетевых газет выходит материал. Название пока не знаю, но суть слива уже нам передали. «Высокопоставленный чиновник МИДа выставил из дома жену после шестнадцати лет брака и силой удерживает несовершеннолетнюю дочь». Статья построена на «анонимных источниках из окружения семьи».

Я ухмыляюсь без единой эмоции. Значит, не понравилось, что я начал выполнять своё обещание угробить её бизнес? Думает, если будет поливать меня грязью, то я прибегу, покаюсь и соглашусь сохранить семью, которой и так не было все эти годы?

— Полина фантазирует. Источники из окружения — это её подружки из спа-салонов?

— Естественно, — вздыхает Аркадий. — Но контекст грязный. Там намекают на ваше «неадекватное психическое состояние» после известий о семейных проблемах. В общем, ровно то, что она пыталась протянуть через экспертизу. Очернить ваш образ перед заседанием в пятницу. Показать суду, что вы агрессивный самодур, который мстит бывшей жене с помощью административного ресурса.

— Она дура, — констатирую я. — Завтра четверг. В пятницу в одиннадцать заседание. Она думает, судья читает дешёвые паблики?

— Судья — нет. Но это давление на руководство МИДа. Полина надеется, что вам сверху намекнут: «Александр Сергеевич, урегулируйте мирно, нам скандалы не нужны».

— Руководство МИДа знает меня лет десять, — отрезаю я. — А Полина для них лишь базарная девка, которая раз в год устраивает шоу в своём духе на дипломатических приемах. Пусть печатают что хотят. Наш ответный иск готов?

— Да. Справка из клиники о пройденных экспертизах и выписки со счетов её агентства у меня на руках.

Кладу трубку. Полина играет ва-банк. Понимает, что проигрывает по всем фронтам: финансовые выписки показывают, что её PR-агентство жило за счет моих госконтрактов и поступлений с личных счетов, дочь с ней жить отказывается, дома оформлены на меня. Осталась только грязь. Что ж, если она хочет грязевых ванн, я устрою ей такой душ, после которого она из своего офиса до конца дней не вылезет.

В четверг утром в ДСАП стоит привычная рабочая тишина. Запах кофе из автомата, гул принтеров, шелест бумаги. Место, где все делают вид, что решают судьбы мира, хотя на самом деле просто перекладывают бумажки из одной папки в другую.

Захожу в кабинет и вместо разбора накопившихся за три дня моего отсутствия дел, пью кофе и жду стук в дверь.

Девять ноль-ноль. Евы нет.

Девять пятнадцать. Евы нет.

Внутри закипает раздражение. Документы по Минску должны лежать у меня на столе в девять тридцать. Если она опоздает хотя бы на минуту, я… Что я сделаю? Уволю её? Наору?

Наконец слышится лёгкий стук в дверь.

— Войдите.

Ева бесшумно заходит. Сегодня она вся такая официальная: строгое тёмно-синее платье, закрытое до самого горла, волосы убраны в идеальный гладкий пучок. Никаких непослушных кудрей, которые ночью разлетались по моим подушкам. На лице аккуратный естественный макияж. Само лицо — маска. Лицо идеального референта.

— Доброе утро, Александр Сергеевич. Итоговый протокол минских переговоров, матрица рисков по кибербезопасности и аналитическая справка. Всё подписано и проверено.

Она кладет папки на край моего стола. Ровно, угол к углу.

— Доброе утро, Ева Дмитриевна, — я откидываюсь на спинку кресла и фиксирую её взгляд.

Она смотрит мне в переносицу. Не в глаза, а именно в переносицу. Старый трюк, чтобы не выдавать эмоций. Ученица МГИМО, что б её.

— Девятый пункт по логистическим узлам проверили? — спрашиваю сухо. — Белорусская сторона вносила правки.

— Я всё исправила, Александр Сергеевич. Ещё в отеле. Перед вылетом.

— Отлично, — я поднимаюсь с кресла, оборачиваюсь к окну, делая вид, что разглядываю серую московскую морось, потом резко поворачиваюсь к ней. — А теперь сядь. Нам надо поговорить.

— По поводу отчёта? — её голос даже не дрожит. Но она не садится.

Ну какова артистка!

— По поводу Минска, Ева. Хватит ломать комедию.

Делаю шаг к ней. Она не отступает назад, но её плечи едва заметно напрягаются.

— Нам не о чем говорить, Александр Сергеевич, — холодно произносит она. — Всё, что касалось нашей работы, находится в этих папках. Всё, что касалось… личного, произошло по ошибке. Я прошу вас соблюдать субординацию.

Меня накрывает волна бешенства. Теперь она мне заявляет о субординации?

— Ошибка? — я подхожу вплотную. Чувствую едва уловимый аромат жасмина, от которого ночью у меня сносило крышу. — Ты в Минске в любви мне признавалась, Соболевская. Ты стонала подо мной. Теперь ты это называешь ошибкой?

Ева бледнеет. Сжимает губы в тонкую нить.

— Я была нетрезва и напугана, — смотрит мне прямо в глаза. — А вы воспользовались ситуацией. Александр Сергеевич.

— Вот как? Значит, я снова воспользовался ситуацией, а ты снова стала жертвой.

— Я просто обозначаю границы. Давайте работать. У вас завтра суд. Вам нужно сосредоточиться на семье, а не на стажёрках.

Она делает шаг в сторону и склоняет голову в профессиональном кивке:

— Если вопросов по отчёту нет, я пойду к себе. Нужно подготовить материалы к оперативке.

Она выходит из кабинета, прикрыв за собой дверь.

Остаюсь стоять посреди кабинета, чувствуя, как сами собой сжимаются кулаки.

Дикая кошка? Да она просто дрянь. Холодная, расчетливая дрянь, которая решила поиграть с боссом в «поймай меня, если сможешь».

Сначала втёрлась в доверие через дочь, завела меня, уложила в постель, а теперь включает святую невинность и учит меня жить?

«Вам нужно сосредоточиться на семье».

Подхожу к столу, беру верхнюю папку и с силой швыряю её на диван. Папка разлетается, листы бумаги с идеальными графиками и таблицами веером рассыпаются по ковру.

Надо успокоиться. Не стоит тратить нервы на какую-то стажёрку, когда завтра предстоит отстаивать дочь в суде. Собираюсь нажать кнопку селектора, чтобы мне принесли ещё кофе, но передумываю. Мне нужно движение, чтобы разрядить не к месту создавшееся напряжение.

А заодно посмотрю, как себя чувствует эта упрямая и наглая ослица.

Выхожу в коридор, чтобы пройтись до автомата с кофе на этаже. Но картина, которую я вижу через открытую дверь в кабинете референтов, заставляет меня замедлить шаг.

У стола Евы стоит Кирилл Равенский. Весь из себя такой лощёный, в накрахмаленной рубашке, с расстегнутой верхней пуговицей и пожирающим Еву взглядом. В руках у него большой бумажный стакан из кафе внизу.

— … и они добавили сироп соленая карамель, как ты любишь, — мурлычет Равенский, ставя стаканчик перед ней. — Ты сегодня выглядишь очень свежо, Ева. Минск тебе пошел на пользу.

Ева поднимает на него глаза. И — о чудо! — на её холодном лице, с которым она была у меня десять минут назад, расцветает искренняя тёплая улыбка.

— Спасибо, Кирилл. Ты меня просто спасаешь. Я сегодня ужасно не выспалась.

— Если хочешь, вечером можем сходить куда-нибудь. Поужинать. Отметить успешный отчёт. Босс вроде доволен?

Ева кидает быстрый взгляд в сторону двери и натыкается на меня. Улыбка на её губах мгновенно гаснет, но она тут же поворачивается обратно к Кириллу:

— С удовольствием, Кирилл. Сходим. Спасибо за кофе.

В моей груди взрывается фугас. Ревность. Дикая первобытная ревность, от которой темнеет в глазах.

Я хочу подойти, взять этого сопляка Равенского за воротник его отглаженной рубашки и вышвырнуть в коридор, как сделал это с её бывшим на парковке. А потом прижать Еву к стене и выбить из неё эту фальшивую улыбку.

Но я — директор департамента МИД. И через двадцать четыре часа у меня суд за дочь.

Я медленно поправляю галстук.

— Равенский, — В кабинете наступает мёртвая тишина. — У вас много свободного времени?

Кирилл вытягивается по стойке смирно, стряхивая с лица улыбку:

— Нет, Александр Сергеевич. Я просто…

— В течение десяти минут жду у себя на столе сравнительный анализ по логистическим рискам за прошлый год. Если задержите хоть на минуту, поедете в командировку в Читу. На три месяца. И приведите себя в порядок в соответствии с дресс-кодом. Где ваш галстук?

— Понял, Александр Сергеевич! Сейчас всё сделаю! — Равенский застёгивает все пуговицы на рубашке, срывается с места и выскакивает из кабинета.

Я перевожу взгляд на Еву. Она сидит прямо. Руки на клавиатуре, глаза устремлены в монитор.

— Ева Дмитриевна, — добавляю я тихо. — Соберите листы с пола в моём кабинете. Вы плохо скрепили папку.

Разворачиваюсь и иду к себе, пылая от злости.

Завтра суд. Завтра я закрою вопрос с Полиной навсегда.

А во второй половине дня я займусь тобой, Соболевская. Ты у меня попляшешь. Ты поймешь, что бывает с теми, кто пытается играть в игры с Железным Мелиховым.