Глава 23 · Ева

Такси тормозит у шлагбаума перед въездом во двор. Поднимаюсь в лифте и тихо открываю дверь, молясь, чтобы все были по горло в делах и не приставали ко мне с вопросами.

Открываю дверь и слышу требовательное:

— Мя-а-а-у!

Из коридора навстречу мне выплывает Симка. Рыжий наглец с характером капризного дворянина. Если бы он умел говорить, то сейчас я бы наверняка выслушивала претензии: где ты шлялась три дня, с кем я должен тут спать без тебя, кто меня будет расчёсывать и гладить пузико?

По крайней мере, выражение его морды красноречиво говорит об упрёках в мой адрес.

Он подходит, трётся лбом о мои ноги, чтобы обозначить своё право собственности на меня, обмахивает роскошным хвостом, а потом бесцеремонно поворачивается задом и идёт на кухню, периодически поглядывая назад: «Ну идёшь?».

Делать нечего, подчиняюсь домашнему террористу, который уже толкает мордой пустую миску. Мол, явилась, непризнанный дипломат? Корми давай, а потом уже страдай по своему боссу.

— Привет, Сим, — опускаюсь на корточки, зарываюсь пальцами в его густую шерсть. Кот громко урчит, вибрируя всем своим крупным телом.

Хоть кто-то мне искренне рад.

Заталкиваю тяжёлые мысли поглубже в подсознание, насыпаю Симке низкокалорийный сухой корм, который почему-то ничуть не способствует его похудению.

На кухню заходит мама.

— Ой, Ева! Ты уже приехала? Так тихо вошла, что я даже не слышала. Сейчас ужинать будем. Давай быстренько переодевайся с дороги и за стол, — командует она.

Мама в своё время отказалась от карьеры, когда родила второго ребёнка, то есть меня, и, насколько я знаю, ни разу об этом не пожалела. «Моё призвание — домашний уют и комфорт», — любит она повторять. И, надо сказать, она прекрасно справляется с ведением хозяйства, причём делает это от души.

Я не в неё, я — в папу. Никогда не мечтала о роли домохозяйки.

А вот Эля у нас вообще непонятно в кого.

Иду в комнату, быстро разбираю вещи, потом в душ. Когда выхожу из ванной, за столом уже всё семейство.

Мама раскладывает по тарелкам пюре с бефстроганов. Отец чешет за ухом у прикрывшего от блаженства глаза кота. А Эля манерно держит вилочку двумя пальцами и снимает свою тарелку на телефон для историй в соцсетях.

— О, явилась наша международная палочка-выручалочка! — с ходу выдает сестра, не отрывая глаз от экрана. — Минск завоевала? А чё вид такой, будто тебя там в плену держали и кормили только растворимым кофе?

— Привет всем, — говорю я, падая на свободный стул. Едва удерживаюсь, чтобы не запустить в сестру куском хлеба. — Работала, Эля. Слышала такое слово? Это когда люди не масочки на лицо накладывают перед камерой, а документы анализируют.

— Ой, ой, ой, сколько спеси! — Эля откладывает телефон и прищуривается. — Только вот у меня на масочках доход в три раза больше твоей референтской зарплаты. И морщин под глазами нет. Ты взгляни на себя в зеркало! Синяки на пол-лица, губы искусанные, вид нервный. Не тянешь ты этот свой ДСАП, Евочка. Ну правда. Не твоя это лига.

— Элеонора, прекрати, — подает голос мама. Но тут же поворачивается ко мне с тяжким вздохом. — Хотя Эля в чём-то права, Ева. Ты посмотри на себя. Худая, бледная. Ну зачем тебе эта государственная служба? Чтобы в тридцать лет заиметь язву и невроз?

— Мам, мне нравится моя работа, и я хочу построить карьеру дипломата.

— Какую карьеру, милая? — мама накрывает мою ладонь своей тёплой рукою. — Девушке нужна семья. Уют. Мужчина, за которым как за каменной стеной. Вот Илья… Ну да, вы поссорились, он тебе, вроде, изменил. Ну с кем не бывает? Но он же так переживает! Вчера мне звонил, расспрашивал, как ты. Хороший мальчик, вежливый, из приличной семьи, любит тебя. Вернулась бы к нему, сыграли бы свадьбу по-человечески. Потом бы родила — и живи спокойно, работай в какой-нибудь тихой фирме переводчицей. А ещё лучше на дому, дистанционно. Сейчас же всё можно. Зачем тебе эти дипломатические акулы?

Слушаю их и чувствую, как внутри всё сжимается в комок безысходности. Илья. Хороший мальчик. «С кем не бывает». А «дипломатическая акула» Мелихов… Господи, если бы мама знала, ЧТО происходило между мной и этой акулой день назад в Минске!

Папа молча снимает очки и внимательно смотрит на меня с какой-то отеческой тревогой. Он всегда меня понимал лучше мамы. Про Элю я вообще молчу — какое уж там понимание.

— Пошли-ка, Ева, поможешь мне с документами в кабинете, — спокойно говорит он, поднимаясь из-за стола. — А ужин мы потом доедим.

— Дима, она же только приехала! Дай девочке поесть нормально, а то в командировке, наверное, некогда было, — возмущается мама.

— На пять минут, Люба.

Я иду за папой в его большой кабинет, заставленный книжными шкафами. Отец закрывает дверь, садится за свой стол и указывает мне на кресло напротив.

— Рассказывай, — просто говорит он.

— Что рассказывать, пап? Эля права, я просто устала…

— Ева. Я твой отец. И я насквозь вижу, когда человеку просто тяжело, а когда у него рушится мир. Что произошло в Минске?

— Я… я увольняюсь, пап, — выдавливаю я. — В пятницу подам заявление. Я больше не могу там работать.

— Почему? Дело в Мелихове? Он, говорят, жестковат, сработаться с ним сложно. Поэтому и текучка на должность первого референта. Из-за этого?

— И это тоже, — я сглатываю ком в горле. — Всё слишком сложно. Я попала в тупик, пап. В эмоциональный, профессиональный… во все возможные тупики. Если я останусь, я потеряю себя. Я разрушу чужую жизнь и свою собственную.

Папа долго молчит. Смотрит в окно на темнеющий двор, потом поворачивается ко мне и твёрдо говорит:

— Ну, значит, ты всё делаешь правильно, дочь.

— Правда? Ты не считаешь меня неудачницей, как Эля?

— Эля судит по обложке, — качает головой отец. — Никакая карьера, никакой МИД, никакой самый влиятельный начальник на свете не стоят твоего душевного покоя. Репутация и твой покой дороже. Если чувствуешь, что надо уходить — уходи. Не бойся начать сначала. В твоём возрасте начинать можно ещё много раз. Ты умная и талантливая девочка, найдёшь своё место в жизни. А мы с мамой всегда тебя поддержим. Даже если мама будет бурчать. А она будет, сама знаешь.

Я подхожу к папе и обнимаю за шею. На душе становится капельку легче.

Ночью долго не могу заснуть. Симка устроился у меня в ногах, тяжелый и горячий, но его мурлыканье не спасает. Не выдерживаю и набираю Милу.

— Евка? Ты чего не спишь? — раздается в трубке сонный голос Милы. — Ты в Москве? Как Минск?

— Мил… я переспала с Мелиховым.

В телефоне наступает такая тишина, что слышно, как где-то за её окном проезжает машина.

— Чего-о-о⁈ — визжит Мила так, что я отдергиваю телефон от уха. — С Мелиховым⁈ Снова?

— Да, — шепчу я, зарываясь под одеяло. — В его номере. В Минске. Это было… Боже, Мила, это было безумие. Я никогда в жизни ничего подобного не чувствовала. Он… он просто сумасшедший. И он теперь… считает, что у нас отношения.

— Ну ты даёшь, Евка! — выдыхает подруга. — Да ты ж героиня! Ты растопила ледник! А почему голос такой, будто ты на похоронах? Что не так в этих «отношениях»? Ты боишься, что он старше? Или что он поиграет и бросит?

И тут я вываливаю ей вторую часть истории. Про ДНК-тест, про их конфликтный развод с женой, про то, что Маша приревновала меня к отцу, про то, что Мелихов переживает из-за суда и опеки, и про то, что я сказала его дочери, что уволюсь, а она так обрадовалась, что назад дороги уже нет.

Мила молчит минуты две, переваривает. Меня уже начинает мучить совесть, что я разбудила её, воспользовалась ей как жилеткой и ещё жду, что она начнёт меня успокаивать. Но мне так нужно было услышать мнение со стороны!

— Сумасшедший дом, — наконец произносит она. — Это не департамент, это какая-то шекспировская драма. Королевские страсти, блин.

— Я не могу разрушить его отношения с дочерью, Мил, — тихо говорю я, чувствуя, как снова подступают слёзы. — Маша — единственное, ради чего он вообще держится. Если из-за меня он потеряет ребёнка, он никогда себе этого не простит. И меня возненавидит. Поэтому я сказала ему в аэропорту, что всё было ошибкой.

— Ты с ума сошла⁈ — ахает Мила. — Ты представляешь, каково ему⁈ Мужик тебе доверился, а ты его обухом по голове?

— А что мне оставалось делать⁈ Рассказать ему про то, что я сама предложила уволиться, а Маша радостно согласилась? Он пойдет на конфликт с дочерью, они переругаются, Полина выиграет суд! Я просто отступила. В пятницу подам заявление об увольнении.

— М-да… — протягивает Мила. — Знаешь, Ева… Ты, конечно, дура-мученица, но в чём-то ты права. Ты не должна быть жертвой в его бракоразводной войне. Тебе действительно лучше уйти. У меня, кстати, знакомая сдаёт отличную однокомнатную квартиру, недорого. Если хочешь, я договорюсь, переедешь туда от родителей, отдохнешь, найдешь нормальную работу.

— Спасибо, Мил, — выдыхаю я. — Ты настоящий друг. Пока переезжать не буду, если Элка доставать не начнёт. Квартира-то огромная. А там посмотрю. Сначала надо уволиться.

— Держись, подруга. Главное — завтра выстоять. Он же тебя живьем заглотит, когда поймет, что ты его динамишь.

В четверг утро начинается с ада.

Прихожу в ДСАП за сорок минут до начала рабочего дня. Готовлю документы по Минску, занимаясь самовнушением. Моё главное оружие сегодня — невозмутимость.

В девять тридцать я стучусь в кабинет Мелихова.

Он сидит за столом, и от одного его вида у меня начинает сосать под ложечкой. В его холодных пронизывающих меня насквозь глазах нет и следов той ночной нежности. Только лёд и сталь.

Кладу папки на стол. Отвечаю максимально сухо и спокойно, стараясь не смотреть в глаза.

Он поднимается. Подходит ближе. И моё сердце снова предательски начинает плясать, гоняя горячую кровь по жилам.

Блин! Ну не надо так близко!

— Ты в Минске в любви мне признавалась, Соболевская. Ты стонала подо мной. Теперь ты это называешь ошибкой? — шипит он мне в лицо, обдавая кожу жаром.

Мне хочется закричать, уцепиться за лацканы его пиджака, уткнуться носом в его грудь и признаться во всём! Но я вижу перед собой лицо его дочери. Помню её глаза. И я сжимаю зубы. Включаю весь свой артистизм.

— Я была… нетрезва и напугана, — говорю холодно, глядя ему в переносицу. — А вы воспользовались ситуацией. Александр Сергеевич.

— Вот как? Значит, я снова воспользовался ситуацией, а ты снова стала жертвой.

— Я просто обозначаю границы. Вы сами требовали их соблюдать. И сами провоцируете. Давайте просто работать. Я могу идти?

Разворачиваюсь и выхожу, чувствуя прожигающий спину взгляд. Ноги подкашиваются. В туалете я брызгаю на лицо холодную воду из-за крана, пытаясь прийти в себя.

Возвращаюсь в кабинет, пытаясь сосредоточиться на текущей работе. Через пару минут приходит Кирилл с кофе. Он откровенно флиртует. А у меня настроение далёкое от игривости. Собираюсь оборвать его, чтобы не питал иллюзий, хотя у меня нет оснований обижать этого, в сущности, неплохого парня, но краем глаза замечаю стоящего в коридоре Мелихова. Он наблюдает за сценой с явным интересом.

Поэтому я собираю остатки самообладания и тепло улыбаюсь Равенскому, благодаря за кофе. Кирилл, вероятно подбодренный моей реакцией, предлагает сходить поужинать. Я смотрю, как желваки ходят на челюсти босса, как сжимаются его кулаки.

— С удовольствием, Кирилл, сходим в ресторан, — громко говорю я, чувствуя, как внутри всё разрывается на куски.

Пусть думает, что я меркантильная, дрянная, легкомысленная девка. Пусть возненавидит меня. Начнет презирать. Так ему проще будет меня отпустить.

Весь оставшийся день превращается в пытку. Мелихов жжёт меня ледяным взглядом каждый раз, когда мы встречаемся в коридоре. Из его кабинета доносятся громовые раскаты — он орет на аналитиков, швыряет папки, рвет и мечет.

Но ничего. Завтра пятница. Завтра всё закончится.