Глава 26 · Александр

Стою на асфальте аллеи какого-то сквера, вцепившись пальцами в мокрую от её слёз ткань собственного пиджака, и ощущаю себя полнейшим дураком.

Я растерян. Я — железный Мелихов — тупо стою, не зная, что сейчас нужно сделать.

Ехал сюда с яростным настроем и готовностью задавить и поставить на место непокорную девчонку. Рассчитывал встретить дикую кошку, которая начнёт выпускать когти, шипеть, качать права, выдавать красивые дипломатические формулировки про «поиск себя» и «изменение приоритетов». Я собирался ломать её, давить статусом, угрожать волчьим билетом — делать всё то, что привык делать в системе, когда подчиненный ломает субординацию.

А вместо этого у меня на груди висит потерянный, запутавшийся в собственных чувствах и решениях ребёнок. Беззащитная девчонка, из которой со слезами выходят последние силы.

Ева всхлипывает, судорожно уткнувшись носом в мой лацкан. Прижимаю её к себе, пытаясь успокоить. Откровенно говоря, кроме дочери мне никогда не приходилось успокаивать женщин. Тогда, двадцать лет назад, когда я жестоко обидел Марию Соболеву, она мне просто не позволила этого сделать. А уж бывшая жена и сама кого угодно обидит, так что усмирять приходилось только её фальшивые истерики.

А тут совсем другое. Тут какое-то отчаяние. И вся моя привычная броня, которую я годами шлифовал в кабинетах МИДа, сейчас даёт трещину. Внутри что-то сворачивается.

— Ну всё, всё… Тише, — произношу я, меняя тон.

Голос не слушается, звучит хрипло и непривычно для меня самого мягко.

Прижимаю её к себе сильнее, глажу по голове, как гладят нашкодивших или испуганных детей.

— Ну прости. Прости, я перегнул, — шепчу ей в макушку, чувствуя её судорожные вздрагивания тела. — Никакой официанткой ты работать не будешь, глупышка… Тихо. Не плачь, слышишь?

Чувствую едва уловимый аромат жасмина, невольно вспоминая её обнажённую в моих объятьях.

Ева постепенно затихает. Всхлипы становятся реже. Она вытирает мокрое лицо прямо о мой пиджак.

«Какая, однако, дерзость для стажёрки!» — совсем некстати приходит в голову смешная мысль.

Осторожно отстраняю её, беру лицо в ладони, вытирая пальцем остатки слёз с горячей кожи. Она смотрит на меня снизу вверх открыто и доверчиво, без вчерашнего холода в разговоре о субординации.

Пытаюсь уговорить её приехать в понедельник в ДСАП. Давить нельзя, понимаю. Предлагаю отдохнуть за выходные дома и не принимать поспешных решений. Беру слово отработать две положенных недели.

Она молчит пару секунд. Видимо, борется сама с собой. Или реально боится меня?

— Хорошо, — едва слышно шепчет она. — Я приду в понедельник.

— Вот и умница.

Не могу удержаться — наклоняюсь и прижимаюсь губами к её лбу.

— Иди домой.

Она разворачивается и быстро уходит в сторону многоэтажек. Стою у липы, провожая её взглядом, пока она совсем не скрывается. Сжимаю и разжимаю пальцы. На ладонях всё ещё ощущается её тепло.

Возвращаюсь домой в смешанных чувствах. В голове — мутная, непонятная каша. Я разобран на части, разбит эмоционально и, что самое паршивое, абсолютно не понимаю причин такого странного поведения Евы.

То всё хорошо, то резкий откат. Да, признаю, в Минске я снова её спровоцировал. Хотя сам отчаянно с собой боролся. Не сдержался, каюсь. Что-то неконтролируемое происходит со мной, когда она рядом. Не люблю, когда не могу контролировать, привык всегда владеть ситуацией. Но с другой стороны, раз это приносит нам обоим такое высшее наслаждение, то к чёрту этот контроль.

Но она же сама шла на встречу моим желаниям! Отдавалась без остатка, признавалась в своих чувствах, хотя я её за язык не тянул.

А потом — хоп! Холод, дистанция, этот проклятый Равенский с откровенным флиртом у меня на глазах, демонстративное увольнение втихую, как будто сбегает от меня. И в итоге — слёзы у меня на груди.

Что это вообще такое?

Я привык просчитывать людей. В политике, в бизнесе, в аппарате. Я вижу мотивы на три шага вперёд. Но с Евой я постоянно спотыкаюсь. Потеря контроля над ситуацией — это то, что я ненавижу больше всего на свете. Это выбивает землю из-под ног, заставляет чувствовать себя слепым щенком.

Заезжаю в ворота. В окнах гостиной горит свет.

Снимаю пиджак в прихожей, бросаю ключи на консоль.

— Пап? Это ты? — из столовой выходит Маша в фартуке.

— А ты ещё кого-то ждёшь? — обнимаю мою отвоёванную смелую дочурку и целую в лоб.

Заходу в гостиную, а там…

На столе накрыт праздничный ужин. Запеченная птица, салат, красиво разложенные салфетки. Дочь готовилась. Она ждала триумфатора. Надеюсь, я сделал всё правильно, и она не пожалеет, что осталась со мной.

Искренняя радость от того, что она здесь, со мной, на какое-то время пробивает серый туман в моей голове. Я действительно выиграл главную битву. Машка — моя.

— Ты как? Устала? — спрашиваю я, садясь за стол.

— Немного, — она садится напротив, наливает мне в бокал минералку. — Но я рада, пап. Правда. Всё закончилось.

Я накладываю себе салат, заставляя себя имитировать аппетит. Мысли о Еве не отпускают. Пытаюсь вернуть себя в реальность.

— Маш, ты у меня умница, отлично держалась на суде. Твоё заявление про фамилию… Ты всех в зале огорошила. Твоя мама чуть в обморок не упала. Да и я, честно говоря, опешил.

Маша опускает глаза, крутит в руках вилку.

— Я хотела сделать это, пап.

— Почему? Фамилия ведь не главное в отношениях. Главное — кем мы приходимся друг другу в жизни.

Маша вздыхает. На её лице появляется тень вины.

— Помнишь… в Минске? Я ляпнула, что ты мне не отец…

Ещё бы не помнить! Такой удар от дочери, за которую я борюсь.

— Я видела, как тебе было больно, хоть ты и пытался не показывать, — тихо продолжат Маша. — Я потом всю ночь не спала. Мне было так стыдно, пап… Ты всегда был для меня и папой, и мамой. И в суде… я хотела, чтобы все знали. Я — Мелихова. Я твоя дочь. И другого отца у меня нет и не будет.

Я протягиваю руку через стол и накрываю её узкую ладонь своей.

— Спасибо, Марусь. Для меня это важно. А ты вела себя по-геройски всё это время, — улыбаюсь ей тепло. — Я тобой горжусь, честное слово!

Машка сидит довольная. Но разговор не клеится. Пытаюсь есть, но мысли снова и снова уплывают не туда. Отвлекаюсь, отвечаю невпопад, на автомате проверяю телефон на столе.

Чувствую, что дочь наблюдает за мной. Она слишком умная и слишком хорошо меня знает.

— Пап, а что на работе? Как… как там Ева?

— Ева? — переспрашиваю я, заставляя голос звучать безразлично. — Никак. Она сегодня уволилась.

Маша замирает с вилкой в руке.

— Уволилась?.. Почему?

— Не знаю, — честно признаюсь я. — Сбежала в обход меня. Приехал после суда, а у меня подписанное вышестоящей инстанцией заявление на увольнение. По собственному желанию.

Маша молчит. Смотрит на меня немигающим взглядом.

— И… ты из-за этого так огорчён? — тихо спрашивает она. — Почему, пап? Ну уволилась и уволилась. Найдёшь другого референта.

Смотрю на дочь. Лгать ей сейчас бессмысленно.

— Огорчён, Маш, — вздыхаю я. — Во-первых, она перспективный сотрудник. У неё светлые мозги, прекрасный язык, она быстро соображает. Выбросить пять лет учебы в МГИМО и карьеру в МИДе из-за непонятного мне импульса — это глупость. Ей светила отличная дипломатическая линия.

Я делаю паузу. Смотрю на прозрачное стекло бокала.

— А во-вторых… Она мне нравится, Маш. Как женщина.

Маша молчит и опускает глаза. Не знаю, правильно ли сейчас говорить о других женщинах, когда мы только развелись с её матерью. Наверное, нет. Но и врать не лучше.

— Тебе ведь она тоже сразу нравилась? — продолжаю я, внимательно всматриваясь в лицо дочери. — Вы с ней быстро нашли общий язык с первой же встречи. И в Минск поехать ты только из-за неё согласилась. Но что-то случилось там, между вами как будто кошка пробежала. Ты стала резкой, закрылась. Почему, Маша? Что произошло?

Маша долго молчит, не поднимая глаз. Думает. Чувствую, что её ответ должен прояснить что-то и в наших отношениях с Евой. Не тороплю, жду терпеливо. Пусть сформулирует.

Наконец Маша поднимает на меня глаза. А в них такая глубокая тоска! У меня сжимается сердце.

— Пап… — едва слышно произносит она. — А ты… ты любишь её?

Вопрос бьёт под дых. Я не привык к таким разговорам. Мужчины моего склада не разбрасываются подобными словами.

Задумываюсь. Честно обдумываю ответ, не пытаясь отделаться дежурной фразой.

— Чувства — сложная вещь, Марусь, — произношу я спокойно. — Особенно то, что люди называют любовью. Прежде чем громко признаваться в этом человеку или самому себе, нужно всё очень хорошо обдумать. Потому что любовь — это не просто страсть или бабочки в животе. Это ответственность. За человека, за его будущее, за то, что ты приносишь в его жизнь.

Делаю глоток воды.

— Пока я могу сказать только одно. Ева мне очень нравится. Мне с ней комфортно так, как не было ни с одной женщиной в моей жизни. Вернее… было с одной… очень давно. Может быть, как-нибудь я тебе расскажу об этом.

— С мамой в молодости? — робко спрашивает дочь.

Не знаю, что она хочет услышать, но врать не буду.

— Нет, Маш. К сожалению, не с твоей мамой. С девочкой, которой было столько же лет, как тебе сейчас. И звали её… Машей.

Маруська смотрит на меня, вытаращив глаза.

— Поэтому меня так зовут?

— Поэтому, Маш. Это самое лучшее имя на всём белом свете, поверь мне.

— Но тогда как же… Ева?

— Ева — это Ева. Она другая. Хотя когда первый раз я её увидел, она напомнила мне её — мою первую школьную любовь… Но для меня она всё равно другая. Понимаешь?

— Пап… Но Ева же совсем молодая… для тебя. Она всего на семь лет старше меня, могла бы быть моей сестрой. А ты для неё старый.

Я смеюсь.

— Дочь, ну не такой уж я у тебя старый! Прям обижаешь! Это в твоём возрасте десять лет — катастрофически большая разница. А в моём пятнадцать между нами — ну… не слишком, наверное, мало, но и не так уж много. И вообще, я же не жену себе присматриваю, Маш! — вдруг осознаю, что разговор ушёл в ненужное русло.

— А кого? — не унимается мой любопытный ребёнок.

— Всё, Мария. Заканчиваем взрослые разговоры. Ты спросила — я ответил больше, чем должен был. Тебя ещё что-то интересует?

Она замолкает, ковыряя вилкой в салате.

— Вообще-то интересует ещё кое-что.

Я закатываю глаза. Вот же неугомонная девчонка!

— Спрашивай!

— Если я тебе сейчас что-то скажу, ты не будешь на меня сердиться?

Я оторопело смотрю на дочь. Так. Кажется, мы дошли до самого интересного. Есть что-то, что я не знаю. И это что-то определённо связано с Евой.

— Не буду, Маша. Говори.

Маша откладывает вилку и вздыхает. Так тяжело, по-взрослому.

— Я знаю, почему Ева уволилась, пап.

Я напрягаюсь.

— Откуда?

— Я её попросила. Вернее… просто обрадовалась, когда она меня спросила, хочу ли я этого.

В гостиной наступает мёртвая тишина. Машка, кажется, от испуга перестала дышать. Я от неожиданности тоже.

Картинка начинается складываться.

— Что ты ей сказала?

— Я… я испугалась, пап! — Маруськины губы вдруг начинают дрожать, а на глазах уже блестят слёзы.

Сегодня, видимо, такой день у меня: день девчачьих слёз. Встаю со своего места, обхожу стол и сажусь на стул рядом с ней.

— Чего ты испугалась, Маш?

— Ну… что ты влюбишься в Еву, я буду не нужна тебе, я же не родная дочь, — она всхлипывает, а у меня внутри всё холодеет. — Потом вы заведёте себе детей, родных тебе. И всё.

— Маша…

Обнимаю её, пытаясь прижать к себе, но она вырывается.

— Пап, дай договорить! Я ей ничего не говорила, правда! И не просила её увольняться. Она сама всё поняла, когда я сказала ей, что не родная тебе. Точно как ты рассказывала про разные чувства… ну… что к дочерям одно, к другим женщинам — по-другому. Я-то умом понимаю! Но мне так страшно остаться без тебя! У меня же больше никого нет и не будет!

Последние фразы она почти выкрикивает, а слёзы катятся градом из её серых глаз.

Сглатываю ком в горле. Моя бедная девочка! Пока я развлекался со стажёркой, она в соседнем номере сходила с ума от ревности и страха.

— И когда Ева спросила, хочу ли я, чтобы она уволилась, ну… чтобы не быть у тебя на глазах, и чтобы мне стало спокойней, я ответила, что хочу. Вот и всё.

В ушах начинает звенеть. И всё встаёт на свои места.

Её холод в Минске. Её отчаянная, наигранная дистанция. Это её провоцирование ревности с Кириллом Равенским — глупое, топорное, чтобы я возненавидел её и оттолкнул сам! Это чёртово заявление об увольнении по собственному желанию…

Она не играла. Она принесла в жертву свою карьеру, свои мечты о дипломатии, свои чувства ко мне — просто ради того, чтобы защитить подростка, у которого земля уходила из-под ног. Чтобы спасти мои отношения с дочерью.

Ева… Маленькая, сильная и гордая Соболевская.

Внутри растекается всепоглощающая волна нежности и уважения к этой молодой женщине, которая стойко боролась со мной и с собой, лишь бы моя дочь была спокойна.

— Папа… Прости меня, — плачет Маша. — Я такая дура… Я эгоистка! Я думала только о себе!

— Тише, Марусь. Тихо, — глажу я её по спине. — Ты не эгоистка и уж тем более не дура. Ты просто испугалась, это нормальная реакция. Ты девочка, на которую свалилось слишком много грязи за этот месяц. И просить прощения у тебя должен я. За то, что не подумал об этом, не смог предотвратить тот кошмар, который тебе пришлось пережить. Ты меня простишь?

Поднимаю её голову и смотрю в глаза.

— Мир?

Она улыбается сквозь слёзы.

— Мир! Ты… ты вернёшь её?

— Верну. Если ты не против. Ты у меня — самое главное в этой жизни. Я говорил тебе об этом сто раз и не устану повторять. Только доверяй мне, Маша. Прошу тебя. Что бы ни случилось, лучше приходи и выясняй всё сразу. Не закрывайся.

— Я не против. Хочешь, я сама с ней встречусь и попрошу прощения за свои капризы? Ева хорошая девушка, мне, честно говоря, нравится. Даже очень. С ней легко, она меня понимает. Не то что мама… И меня, на самом деле, все эти дни мучила совесть, что я так с ней поступила из-за своей детской ревности. Ты же меня не бросишь?

— Никогда, Маш, — я целую дочь в макушку. — Никто и никогда не заменит тебя в моём сердце. Ты моя дочь. А любовь к женщине… это совсем другая комната в моём доме. Там хватит места всем.

Поздним вечером, когда дочь, успокоившись и обсудив со мной все накипевшие вопросы, уходит в свою комнату, я остаюсь один. Поднимаюсь в свой кабинет, чтобы привести в порядок мысли.

День выдался весьма насыщенным: развод, увольнение, Ева, Маша… И если две битвы я сегодня выиграл — отстоял дочь в суде и вернул её доверие, то с Евой, которая уверена в том, что поступила правильно, принеся себя в жертву, боюсь, будет сложнее.

Но трудностей я не боюсь. Эта победа тоже будет за мной.

Беру телефон, открываю чат с Евой. Перед глазами всё ещё стоит её заплаканное лицо.

Вот упрямица! Сколько же она пережила за последние три дня, воюя не столько против меня, сколько против себя.

Набираю короткий текст:

«Спасибо тебе!»

Пауза. Затем добавляю вторую строчку:

«Жду в понедельник».

Нажимаю «отправить».

Две серые галочки мгновенно меняются на две синие. Прочитано.

Откидываюсь на спинку кресла.

Ну что ж! Понедельник будет интересным днём.