Глава 28 · Александр

Давно я так не рвался на работу, еле дождался понедельника. И причиной тому — одна маленькая, но гордая и упрямая сотрудница, которая заставляет меня думать о ней слишком много.

И первый вопрос, который я задаю, появляясь на рабочем месте, не имеет никакого отношения к повестке дня, международным переговорам или сводкам безопасности.

— Соболевкая пришла?

— Доброе утро, Александр Сергеевич, — лепечет секретарша, опасливо поглядывая на меня. — Ева Дмитриевна уже в кабинете, пришла пораньше.

Внутри разливается волна удовлетворения. Пришла. Сдержала слово. Умница. Поговорить я с ней успею. Дам ей время войти в рабочий ритм, да и мне сначала нужно разобраться с завалами, которые накопились из-за отвлечения на решение личных проблем на прошлой неделе.

— Отлично, — киваю я. — Будьте добры, Светлана Анатольевна, принесите мне чашечку кофе.

— Сейчас приготовлю. А… Соболевскую вызвать к вам? — я снова вижу в глазах какой-то… страх?

Это начинает бесить. С утра.

— А я просил?

— Простите, — она выскакивает из приёмной.

Открываю дверь своего кабинета, потом внезапно передумываю и решаю всё-таки заглянуть к референтам, чтобы лично убедиться в том, что с Евой всё в порядке. Но, проходя по коридору к её кабинету, снова вижу опасливые взгляды сотрудников.

Замзава отделом кадров, попавшийся мне на пути, здоровается и тут же отводит глаза. Два аналитика, шептавшиеся у кулера, при виде меня сразу замолкают. В воздухе висит настороженное напряжение.

Какого чёрта тут случилось с утра пораньше?

Открываю кабинет референтов и застаю картину, которая у меня мгновенно вызывает приступ ярости. Екатерина Андреевна, Ева и этот Кирилл, который уже мозолит глаза своим присутствием в моём департаменте, склонились над столом Кати и что-то читают в телефонах, перешёптываясь.

При виде меня Ева и Кирилл испуганно отскакивают от стола Кати, сама Борисова бледнеет и переворачивает свой телефон экраном вниз.

Молча окидываю всех уничтожающий взглядом, останавливаюсь на лице Евы:

— Ко мне в кабинет. Быстро!

Разворачиваюсь и выхожу, успевая увидеть сочувственные взгляды на Соболевскую.

Ева торопливо бежит за мной. Захожу в кабинет, где на столе уже дымится чашка с кофе, закрываю дверь и поворачиваюсь к застывшей Еве.

— Ну? Выкладывай, что происходит.

Она набирает воздух в грудь, но тут на столе начинает заливаться мой телефон прямой связи с министерством. Жестом указываю Еве на кресло, сажусь за стол и беру трубку, кидая взгляд на дисплей, где светится номер замминистра.

— Александр Сергеевич, — без приветствия. — Вы видели, что гуляет по сети?

Всё ясно. Полина постаралась.

— Добрый день, Михаил Алексеевич. Ещё не видел, но могу предположить, что моя бывшая жена от души поливает меня грязью. Я угадал?

Мельком кидаю взгляд на Еву. Она встаёт, показывая жестами, что зайдёт позже. Я киваю. Люблю понятливых сотрудников.

— Не надо угадывать, Мелихов! — ревёт в трубку замминистра. — Надо предугадывать! Какого чёрта происходит? У нас на носу закрытый саммит, а имя директора ключевого департамента таскают по жёлтым пабликам! В министерстве уже телефоны обрывают. Журналисты требуют комментариев. Вы понимаете, как это выглядит для имиджа ведомства?

— Михаил Алексеевич, — говорю я спокойно. — Это личная месть бывшей супруги, проигравшей в пятницу суд и опеку над дочерью. Статья — чистая клевета. Вы же меня не первый год знаете.

— Мне плевать на ваши семейные разборки, а нашим недоброжелателям плевать на то, сколько я тебя знаю! Мне нужен чистый информационный фон. Сделайте так, чтобы этой грязи в сети не было. И желательно до обеда. Иначе вопрос встанет на коллегии.

— Всё сделаю.

Кладу трубку и бью кулаком по столу. Вот же дрянь какая! К суду не успела подсуетиться со своей статьёй, так решила не сдаваться и испортить мне репутацию позже.

Включаю планшет, просматриваю хронику последних суток. М-да… Полина не поскупилась — статья разлетелась как скидочные купоны по всем каналам. Заголовок — классика жанра: «Теневой деспот МИДа: как высокопоставленный чиновник отнял дочь и растоптал жизнь бывшей жены». А там… Мои «системные угрозы», сказки о том, как я прослушивал её телефоны, блокировал счета и, главное, как я «психологически сломал и запугал пятнадцатилетнего ребёнка», заставив её отказаться от матери прямо в зале суда.

Написано профессионально, сочно, с расчётом на публичный резонанс и жалость женской аудитории. Не успеваю прочитать всё, как начинает трещать мобильный. Приятель из Совбеза, потом коллега из правового департамента, пара старых друзей. Кто-то сочувствует, кто-то осторожно зондирует почву.

Резонанс Полина создала отличный.

Неприятно? Разумеется. Желчь бывшей жены, выплеснутая на публичное обозрение, всегда оставляет паршивый осадок. И развязывать войну с женщиной, тем более матерью моей дочери, ниже моего достоинства. Но позволять ей полоскать моё имя в помоях и ждать, когда яд закончится, тоже не вариант.

Набираю Аркадия.

— Да, Александр Сергеевич, — мгновенно откликается юрист.

— Аркадий, ты видел сегодняшний опус Полины?

— Уж видел. Ваша бывшая со своим адвокатом, похоже, решили отыграться по полной, раз пролетели в суде.

— Займись этим прямо сейчас. Официальные претензии и предписания о блокировке во все издания, разместившие этот бред. Иск о защите чести, достоинства и деловой репутации. И всё, что там нужно. Сумму морального ущерба закладывай приличную. Чтобы у неё и её адвоката охоту отбило раз и навсегда.

— Понял, сделаю в лучшем виде. До обеда, думаю, изымем из сети. А к вечеру подам иск в суд от вашего имени, доверенность у меня есть.

И когда же она успокоится? Самое ужасное, что Полине глубоко наплевать на то, что это может ударить по её дочери. К счастью, учебный год заканчивается, на этой недели последний звонок. Но в школьных чатах гудеть будут ещё долго.

Эх, Машенька! Не знаю, как тебя уберечь и защитить от грязи взрослой жизни.

Машка сейчас на уроках, поэтому вместо звонка пишу:

«Маш, как ты? Сильно достают? Хочешь, приеду и заберу тебя?»

Сразу не отвечает — телефонами на уроках пользоваться нельзя, знаю.

Пока жду, думаю о Еве. Как она отреагировала на статью? Поверила? Может и поверить: с ней я почему-то делаю то, что не позволяю себе с другими — теряю контроль.

Мысль о том, что Соболевская может посмотреть на меня глазами авторов этой статьи, неприятно скребёт по нервам.

Приходит ответ от дочки:

«Всё нормально, пап, не переживай за меня. Кое-кто попытался меня подколоть, но у меня тут защитник есть (подмигивающий смайлик). А девчонки вообще не верят в эту хрень, они тебя боготворят».

Та-а-ак… Что ещё за защитник? Ещё мне с её ухажёрами сейчас разбираться не хватало!

Начинаю закипать, вскакиваю с кресла и меряю шагами кабинет. Телефон дилинькает сообщением. На этот раз Ева:

«Могу зайти? Переживаю».

Ну надо же! Я переживаю за её реакцию, она переживает за меня. Усмехаюсь. Прямо моя палочка-выручалочка.

Отвечаю коротко:

«Да».

Через минуту дверь открывается, и Ева заходит с такой умильной сочувственной и по-настоящему озабоченной мордашкой, что мой вспыхнувший было гнев на мальчиков, позарившихся на мою дочь, потихоньку растворяется.

— Вы как, Александр Сергеевич?

Подхожу к ней и молча прижимаю к себе. Она замирает и напрягается.

— Вот сейчас стало намного лучше, — шепчу ей в волосы.

Ева тихонько выскальзывает из моих объятий и укоризненно качает головой.

— Я-то думала, вы тут весь кабинет вверх дном перевернули в ярости. Пришла вот увидеть подтверждение написанному вашей женой. А тут всё на местах. Даже скучно как-то, — она усмехается, глядя на меня.

У меня камень с плеч сваливается. Какая же она…

— Спасибо тебе, Ева.

— О, снова «спасибо»? А я как раз хотела узнать причину благодарности в пятницу ночью. Удивилась вашему сообщению. Даже подумала, что вы чатом ошиблись и отправили не тому абоненту.

Я невольно усмехаюсь. Ева в своём репертуаре.

— Нет, Соболевская, я не ошибался номером. Это было адресовано именно тебе. За Машу тебе спасибо. Очередной раз. Она мне рассказала про ваш разговор в Минске. Про то, что ты предложила уволиться, чтобы не мозолить мне глаза, а она радостно согласилась. Не обижайся на неё, Ева. Она ещё ребёнок.

Ева пожимает плечами:

— Да я и не обиделась, конечно. Я же понимаю, как ей сейчас тяжело: узнать, что любимый отец — не родной, мама…

— Она и это тебе рассказала⁈ — прерываю я её в изумлении.

— Рассказала. Не ругайте её за это. Ей просто нужно было выговориться, а некому. Я, разумеется, никому ничего не скажу, будьте уверены.

— В тебе я уверен на все сто процентов, Ева.

Делаю попытку снова приблизиться к ней, но она отступает на шаг. Останавливаюсь.

— Ну, а ты? Насколько ты мне доверяешь?

— Вы про «деспота и абьюзера»?

Ева чуть прищуривается. На её губах появляется легкая язвительная ухмылка.

— Знаете, Александр Сергеевич, в то, что у вас несносный характер, авторитарные повадки, привычка давить на людей и терять контроль над эмоциями я убедилась на собственной шкуре. Для этого мне не нужно читать жёлтые газеты. Но в то, что вы способны прессинговать собственного ребёнка или издеваться над кем-то, не верю. Ни единому слову.

— Ого! Да я в твоих глазах и правда деспот! Но признаюсь тебе честно, — резко хватаю её и всё-таки притягиваю к себе, крепко обнимая за талию и глядя в глаза. — Контроль я теряю только рядом с тобой. И, кажется, ты его теряешь тоже.

Она бьёт меня ладошкой по груди и пытается вырваться. Но я не пускаю.

— Вот поэтому, Александр Сергеевич, я и вынуждена уволиться из вашего департамента.

Она смотрит на меня так строго, стреляя молниями из зелёных глаз.

— Не выйдет, Ева Дмитриевна, — неохотно отпускаю её. — Я же говорил, что вы ценный и перспективный сотрудник. Я таких берегу. Для себя.

Она разворачивается и идёт к двери.

— Позже мы продолжим наш увлекательный разговор, — бросаю я ей вслед.

Она дёргает плечиком, не оборачиваясь, и выходит за дверь.

Остаюсь стоять в тишине кабинета. Где-то шумит город, кто-то пишет дипломатически ноты, юристы готовят иски.

А у меня внутри — полное умиротворение.

И понимание. Простое понимание того, что эта девчонка… стала глотком свежего воздуха в моей унылой жизни. И то, что происходит между нами — это уже не про секс. Это про что-то гораздо более глубокое.