Глава 31 · Ева

Одеяло — лучшее в мире укрытие от государственных переворотов, министерских начальников и собственной глупости. К сожалению, против угроз в мессенджере оно помогает так себе.

Я полуживой мумией заворачиваюсь в плед, обнимаю рыжий транквилизатор, который тут же заводит успокаивающую песню, и в сотый раз прокручиваю в голове собственный демарш.

«Лучше я буду работать официанткой в чебуречной…»

Господи, Соболевская, ну какова драма! Каков слог! Секретарская школа МИДа прямо-таки гордится тобой. Ты бы ещё написала ему, что уходишь в монастырь или на баррикады.

Я стону и прячу лицо в подушку. С одной стороны, мне до выкручивания суставов обидно. Мелихов просто эгоистичный, циничный гад. Соблазнять меня, смотреть этим своим раздевающим взглядом… а потом с ностальгической ноткой рассказывать про какую-то свою школьную Машу Соболеву⁈ «У вас похожие фамилии и глаза». Ну спасибо, Александр Сергеевич! Замечательный комплимент. То есть я у нас — бюджетная демо-версия твоей невоплощённой в жизнь детской любви?

А с другой стороны… Господи, я ведь реально прогуливаю работу! Меня же уволят по статье, причём с таким треском, что я потом даже посудомойкой не устроюсь!

Телефон на тумбочке вибрирует, и я отпрыгиваю от него, как от гремучей змеи.

Мелихов. Опять.

А если ему взбредёт в голову заявиться ко мне домой? Александр Сергеевич — человек действия. Если он решил, что я его собственность или, того хуже, его нерешённая проблема, он вполне способен такое сделать: выломать дверь и утащить обратно в свой кабинет.

— Ева! — в комнату без стука влезает Эля, дожёвывая яблоко. — Ты долго собираешься изображать смертельно раненного лебедя?

— Я больна. У меня лихорадка, экзистенциальный кризис и опасный штамп воспаления совести. Закрой дверь с той стороны.

— Угу, конечно, — сестра прислоняется к косяку и прищуривается с грацией маньяка-следователя. — Мама, может, и поверила в твоё «ой, у меня голова кружится, я останусь в постели», но я-то вижу. Ты с самого утра пасёшь телефон и дергаешься от каждого шороха. И лицо у тебя такое, будто тебе в кашу лимон выжали. Папе ты, естественно, ничего не сказала — воспользовалась тем, что он ушёл на работу рано. Сознавайся, что выкинула? Тебя рассекретили как шпионку?

— Эля, оставь меня в покое, — огрызаюсь я. — Моя личная жизнь и моя работа — не твоё собачье дело. Займись лучше делами великосветских львиц, а то твои подписчики скучают без сплетен. И, кстати, у тебя там скоро какой-то благотворительный вечер, присмотри себе какого-нибудь олигарха заранее. А то вдруг в очередь не влезешь.

— Ой, ой, ой! Да ты бы видела, какими жадными и похотливыми глазами они на меня смотрят на таких мероприятиях! Это тебе не чинуша в каком-то департаменте.

— Представляю…

«…как ты на них вешаешься», — добавляю я в уме.

Элеонора окидывает меня снисходительным взглядом и выплывает из комнаты.

Оставшись в одиночестве, я не выдерживаю и набираю Милу. Если кто и может вернуть меня в реальность, так это моя подруга, у которой, в отличие от меня, тонна здравого смысла.

— Милка, я погибшая женщина, — вместо «привет» выдыхаю я в трубку.

— Так, Соболевская, давай без вступительных арий, — доносится из динамика. — Кого убили? Кого посадили?

Я вкратце излагаю суть: побег из кабинета, игнор сообщений, ностальгический бред Мелихова про школьную любовь, мой прогул и финальный манифест про чебуречную.

Пауза на том конце провода затягивается настолько, что я начинаю слышать, как Мила глотает кофе.

— Ева, — наконец произносит она голосом строгого психиатра. — Ты дура?

— Ну спасибо за поддержку!

— Нет, ты мне ответь: ты дура⁈ Ты прогуливаешь работу в департаменте, куда люди, чтобы попасть, готовы душу продать, из-за того, что мужик сказал, что у тебя глаза похожи на глаза девочки из школы, в которой он учился двадцать лет назад⁈

— Да не в глазах дело! — кипячусь я. — Дело в принципе! Он смотрит на меня и видит её! Я для него — просто замена! Ходячий фантом из его прошлого! Ты понимаешь, как это унизительно⁈

— Ева, ему под сорок! — орёт Милка. — У него за плечами брак, дочь-подросток, куча баб и министерская карьера! Ты правда думала, что у него до тебя была моногамия и святость⁈ Мужик просто ляпнул глупость! Они все ляпают глупости! А ты вместо того, чтобы включить холодную стерву и заставить его бегать за тобой на работе, закрылась в комнате и пишешь бред про чебуреки! Он тебя уволит, Ева!

— Пусть увольняет! — гордо заявляю я, хотя внутри всё сжимается от ужаса.

— Ой, всё, Соболевская. Ты безнадёжна. Звони ему и говори, что у тебя был бред от высокой температуры. Пока не поздно.

Мила бросает трубку. Я остаюсь сидеть на кровати с пылающими щеками. Образумить не получилось. Обида только распухла и стала ещё тяжелее.

За ужином я старательно делаю вид, что просто выздоравливаю. Пытаюсь есть с аппетитом и стараюсь не смотреть на экран телефона, который лежит рядом с тарелкой.

— Ева, ты какая-то бледная, — замечает отец. — Точно просто простуда? На работе всё спокойно?

— Всё хорошо, папа, — тускло отвечаю я. — Просто нагрузка большая. Мелихов… ну… то есть, в смысле, работы много.

При упоминании фамилии начальник отец на секунду задумывается, отправляет кусочек отбивной в рот и медленно жует.

— Мелихов… — задумчиво повторяет он. — И как там Александр Сергеевич? До меня дошли слухи, что он развёлся. И развод был громкий, даже в СМИ освещали. Помню, когда я преподавал экономику в МГИМО, его имя было довольно популярным. Я у него не преподавал, он учился на другом потоке. Но фигура была заметная, преподаватели его любили. И не только преподаватели, конечно.

— Ты его знал с института⁈ — невольно вырывается у меня. — А почему раньше не сказал?

Вот это новость! Так вот почему папа меня пристроил к нему в департамент. Отдал, так сказать, в хорошие руки. Руки-то, и правда, хорошие, и всё остальное тоже.

Подумав, об «остальном», я вдруг чувствую, что заливаюсь краской. Господи, да мне даже думать о нём нельзя, не то что рядом стоять!

— Да как-то не возникал разговор об этом, поэтому и не говорил. Талантливый был юноша, рисовал хорошо, даже очень хорошо. Вроде в каком-то художественном училище успел поучиться. И на гитаре играл. Помню, на каком-то университетском вечере выступал. Непонятно, почему такой творческий человек вдруг выбрал серьёзную профессию. Вокруг него вечно толпа девчонок увивалась. Красавец был, харизматичный, дерзкий, с гонором. Цену себе знал.

Я молча ковыряюсь вилкой в своей тарелке.

Художник. На гитаре играл. Толпа поклонниц. Красавец.

Давай, папа, добей меня подробностями. Цену он себе и сейчас знает. И всё остальное, видимо, из молодости захватил и бережно хранит.

Внутри меня всё сжимается от тоски. Горькое осознание того, что я влюбилась не в того человека, начинает выгрызать изнутри. Александр Мелихов — это высшая лига, опасная территория, где таких наивных дурочек, как я, съедают на завтрак и запивают свежевыжатым соком. Мне нужно бежать от него. Бежать, пока от меня хоть что-то осталось.

Но при одной мысли о его руках, о его голосе, о том, как он смотрит на меня, у меня трепыхается сердце и сводит внутри от желания. Меня к нему непреодолимо тянет вопреки всем доводам разума.

И это как раз и есть настоящая катастрофа.

После ужина заваливаюсь на кровать с детективом, чтобы хоть как-то отвлечь мысли от собственной жизни. Рядом довольно укладывается моё толстенькое рыжее чудо. Симка согревает мне бок, и я почти погружаюсь в дрёму, понимая после двенадцатой страницы, что сейчас всё равно не разберусь в хитросплетениях сюжета, потому что у самой всё сложно.

Но тут начинает вибрировать телефон. На экране — Маша.

Маша? В такой час? Что-то случилось?

— Ева? Привет…

— Маша? Что случилось?

— Ничего не случилось, всё в порядке. Ева, слушай… Мне очень, очень нужна твоя помощь. Ты можешь со мной завтра по магазинам пройтись?

Я чувствую, как внутри просыпается паранойя.

— Маша, это папа попросил тебя мне позвонить?

На том конце раздается тяжелый вздох, а потом я слышу совершенно искреннюю обиду:

— Ева! Ну какой папа⁈ Папа весь вечер сидит в кабинете мрачнее тучи и молчит как истукан. А у меня послезавтра последний звонок в школе, а платья нет! Вообще! Папа мне в этом вопросе помочь не может, а с мамой я… ну, ты знаешь, мы не общаемся сейчас. Да и раньше от неё толку было мало. Мне больше не к кому обратиться. Пожалуйста! Ты же классная, молодая, в моде разбираешься и у тебя стиль есть. Помоги мне, а?

Я молчу, обдумывая неожиданный звонок.

Маша звучит невероятно искренне. И мне её, на самом деле, очень жаль. Не каждый подросток так стоически перенесёт то, что на неё свалилось за последние месяцы. Да и правда, папа ей вряд ли чем-то поможет.

— А ещё… — тихо добавляет Маша. — Я хотела извиниться. Ну, за то, как я вела себя в Минске. Как маленький избалованный ребёнок. Мне правда стыдно. И я бы хотела сказать тебе об этом в глаза.

Ну вот как тут устоять?

— Ладно, — вздыхаю я, сдаваясь. — Давай завтра после твоих уроков пробежимся по магазинам. Во сколько ты освобождаешься?

— В час уже буду свободна! — радостно выкрикивает Маша. — Давай в два встретимся в «Европейском»? Ты с работы отпросишься? Или я папу попрошу…

— Не надо папу! — выкрикиваю я. — Я… просто… пока не хожу на работу. Приболела немного.

— Да? А что с тобой? Может, тогда лучше не надо тебя напрягать?

Голос у Маши заметно грустнеет.

— Ничего серьёзного, я уже выздоравливаю, — успокаиваю я её. — Буду там тебя ждать.

— Спасибо, Ева! Ты супер!

Она отключается.

Школьный праздник. Платье. Помощь девочке. Звучит вроде вполне безобидно и реалистично…

Вот только интуиция почему-то сейчас орет во всё горло: Ева, это ловушка.

Пятнадцатилетняя дочка хладнокровного дипломата вдруг проявляет чудеса чуткости и звонит втайне от отца? Александр Сергеевич Мелихов профессионал в дипломатическом деле и слишком хорошо умеет вести переговоры, используя любые фигуры на доске.

Но на встречу я всё равно пойду. Посмотрю, какую комбинацию они решили против меня разыграть.