Глава 32 · Александр

Второй день без Соболевской в департаменте ощущается паршиво.

На рабочем столе идеальный порядок, документы сложены стопочкой, секретарь передвигается по кабинету на цыпочках, боясь вызвать очередной выплеск моего гнева, а воздух кажется слишком густым.

Зато моя упрямица постепенно сдаёт позиции: сегодня с утра Борисова сообщила, что звонила Ева и просила передать, что свалилась с простудой.

Умница, Ева. Включила заднюю, но пытается сохранить лицо. Похоже, увольнение по статье за прогул — это слишком даже для её вспыльчивого характера, а вот ОРВИ — отличная дипломатическая ширма, чтобы выгадать время и перегруппировать силы.

И моя Маруська вчера порадовала: сработала чисто, тонко, без единого фальшивого штриха. Развела Еву на эмоциональный крючок — «папа бестолковый, помоги с платьем, мне не к кому обратиться». Моя школа. Узнаю родную кровь, хоть в её жилах она не течёт. Машка в свои пятнадцать лет уже видит людей насквозь и умеет бить точно в слабые места. А слабое место Соболевской — её гипертрофированная эмпатия и неспособность пройти мимо «обиженного ребёнка».

Мои мысли прерывает телефонный звонок по внутренней линии. Звонит заместитель министра.

— Александр Сергеевич, добрый день. Напоминаю, что на следующей неделе, 1 июня, у нас ежегодный благотворительный вечер ко Дню защиты детей. Твоё личное присутствие обязательное.

— Добрый день, Михаил Алексеевич. Благодарю за напоминание. Буду, — сухо отвечаю я.

Отключаю связь и раздражённо отпихиваю папки на край стола. Чёрт бы побрал эти светские рауты.

Откровенно говоря, идти туда нет никакого желания. Во-первых, это смертельная скука — три часа слушать пафосные речи меценатов и угодливо улыбаться нужным людям. Во-вторых, сквозящая повсюду фальшь: половина присутствующих «благотворителей» с трудом вспомнят, кому именно перечисляют деньги, если им не подсунут бумажку. Ну и в-третьих — Полина.

Бывшая жена такие мероприятия никогда не пропускает. Раньше она могла бы быть даже организатором такого торжества — я регулярно подкидывал её агентству госсаказы. Но теперь золотая жила перекрыта дл неё навсегда. И она, конечно, воспользуется возможностью найти себе нового спонсора.

Встречаться с ней — удовольствие ниже среднего. Полина сейчас похожа на раненую гадюку: ядовитая, загнанная в угол и готовая ужалить в любой момент.

Хотя… Есть один способ сделать этот вечер терпимым. И даже приятным.

Взять с собой Еву. Официальный статус — помощник руководителя департамента. Неофициальный — женщина, от одного вида которой у Полины начнётся тихая истерика, а у меня появится законный повод не отходить от Соболевской ни на шаг.

Вот только для начала эту самую Соболевскую нужно просто вернуть. В строй и в мои руки.

Телефон на столе коротко пиликает. Сообщение от Маши:

«Пап, мы всё купили! Платье — богоподобное, туфли — отвал всего. Сейчас допиваем сок в кафе и разъезжаемся по домам. Предложу Еве, конечно, подвезти на твоей служебной, но она, знаю, откажется. А я настаивать не буду. Так что скорее всего Ева пойдёт к метро. Не упусти момент! ;)»

Ухмыляюсь. Моя девочка.

— Светлана Анатольевна, — нажимаю кнопку селектора. — Я уехал на выездную встречу. До конца дня меня не будет.

Через пять минут мой «Мерседес» выезжает с подземной парковки. Москва стоит в привычных дневных заторах, но я давлю на газ, обгоняя неторопливый поток. Настроение впервые за два дня поднимается до отметки «боевое».

Около ТЦ привычная суета и забитая парковка. Я пристраиваю машину у тротуара, ведущего к входу в метро, и глушу двигатель. Включаю аварийку. Жду.

Проходит минут десять, и из раздвижных стеклянных дверей ТЦ выходят мои красотки.

Маша довольная, с охапкой фирменных пакетов, что-то весело трещит, а рядом Ева. В джинсах, обычной футболке и с распущенными медовыми волосами, которые развевает майский ветер. Больной не выглядит (я так и знал), хотя лицо какое-то уставшее. Мой взгляд голодно фиксирует каждую деталь: изогнутые бровки, поджатые губы, точеную фигуру.

Соскучился. До озноба соскучился по этой девчонке.

Они чмокают друг друга в щёчки на прощание. Маша поворачивает в сторону VIP-парковки, где её уже ждёт мой служебный автомобиль с водителем, а Ева, поправив сумочку на плече, направляется к павильону станции метро.

Пора.

Я трогаюсь с места, подкатываю к самому краю тротуара прямо перед её носом и опускаю пассажирское стекло.

Ева замирает. Встречается со мной взглядом. На её лице последовательно отражаются шок, осознание предательства со стороны Маши и мгновенно вспыхнувшая гордость. Она демонстративно поднимает подбородок, разворачивается и делает вид, что мы не знакомы, прибавляя шаг в сторону подземки.

— Ева, садись в машину, — громко и спокойно произношу я, медленно катясь за ней вдоль бордюра.

— Я спешу, Александр Сергеевич, — не поворачивая головы, отрезает она. — У меня больничный. Лихорадка и бредовое состояние. Мне вредно ездить в незнакомых автомобилях.

— Соболевская. Не позорься на людях. Вход в метро через десять метров, а у меня аварийка горит. Садись, говорю.

— И не подумаю!

Она ускоряется.

Ну всё, птичка, лимит вежливости исчерпан.

Я резко бью по тормозам, глушу мотор, выскакиваю из машины и в два широких шага догоняю её. Ева успевает только испуганно охнуть, когда я перехватываю её за талию, легко оторвав от асфальта, и разворачиваю к машине.

— Мелихов, ты с ума сошёл⁈ — шипит она, пытаясь вырваться, но моя хватка — стальной замок. — Отпусти! На нас люди смотрят! Это похищение!

— Пускай смотрят, — хмыкаю я ей в самое ухо. — Скажем всем, что я возвращаю в ведомство беглого референта.

Я открываю пассажирскую дверь, практически запихиваю Еву на кожаное сиденье, тут же хлопаю дверью и через капот перемахиваю на водительское место. Ева ошарашено тянется к ручке двери, но я нажимаю кнопку центрального замка. Раздается щелчок блокировки.

— Выпусти меня! — она поворачивается ко мне, пылая праведным гневом. Щёки горят, зелёные глаза метают молнии. — Ты не имеешь права! Это превышение полномочий!

— Будешь жаловаться? В профсоюз? — я спокойно завожу двигатель и выкручиваю руль, перестраиваясь в средний ряд. — Жалуйся. Председатель профсоюза — мой давний приятель, мы с ним на охоту ездим.

— Ты… Ты просто невыносимый, самовлюбленный деспот! — выдыхает она, складывая руки на груди и отворачиваясь к окну. — Я с тобой никуда не поеду.

— Уже едешь, Ева. Привыкай.

Мы молча едем около пятнадцати минут. Я сворачиваю с шумной набережной в тихий переулок, где между старыми особняками всегда пусто, и паркуюсь под липами. В салоне наступает тишина.

Я отстегиваю ремень безопасности и разворачиваюсь в кресле к Еве.

Она сидит, поджав губы, смотрит перед собой и изображает из себя неприступную скалу. Но я вижу, как часто вздымается её грудь, как нервно сжимаются пальцы, скребя ногтями по ремню безопасности. До сих пор кипит от обиды.

— Ну и долго мы будем играть в молчанку? — тихо спрашиваю я.

— Нам не о чем разговаривать, Александр Сергеевич, — довольно резко отвечает она, не глядя на меня. — Я выйду с больничного, доработаю неделю, и вы обязаны будете меня отпустить.

— Какая же ты ещё глупая девочка, Ева. Господи, ну какая же ты глупая. И жутко упрямая!

Она резко поворачивает голову:

— Я не глупая! Я просто не хочу быть…

— Ну на что ты обиделась? На совпадения? На то, что у девчонки из моего далекого прошлого была похожая фамилия и такой же взгляд как у тебя? Напомню, что это было двадцать лет назад. Двадцать, Ева! А ты выстроила у себя в голове целую драму, решила, что ты для меня какая-то замена, фантом, и устроила демарш с прогулом. Ты хоть сама понимаешь, как это выглядит со стороны?

— Это выглядит так, что вы… ты… — Ева сбивается, теряя официальный тон, и её голос начинает дрожать от захлестнувших эмоций. — Ты смотришь на меня, а видишь её! Ты вообще понимаешь, что чувствует женщина, отдаваясь мужчине, когда думает, что он представляет себе другую? Ты…

— А ты не думай, Ева. Когда «отдаёшься». Ты просто чувствуй. Я в этот момент думаю, как доставить тебе наслаждение и наслаждаюсь сам. А ты, оказывается, проводишь детальный анализ мыслей в моей голове? О которых, напоминаю, ты знать не можешь.

— Я не это имела в виду! Не переворачивай мои слова. Я потом…

Она накручивает себя всё сильнее, щеки заливает румянец, губы трепещут, и в этом своём гневе она выглядит настолько живой, настоящей и невероятно желанной, что у меня просто сносит тормоза.

— Ева, — наклоняюсь к ней ближе.

— Что «Ева»⁈ Не надо на меня так смотреть! Я не твоя школьная возлюбленная, я не…

— Замолчи, — шепчу я.

— Не замолчу! Ты вообще не имеешь права…

Не даю ей договорить. Обхватываю ладонью её затылок, пальцами запутываясь в шелковистых волосах, и привлекая к себе, закрываю её рот поцелуем.

Ева дёргается, упирается ладонями мне в грудь, пытаясь оттолкнуть, издает возмущенный звук… но я не выпускаю её. Я провожу второй рукой от её шеи по спине, притягивая к себе ещё сильнее. Центральная консоль в салоне не позволяет прижать её к своему телу, это бесит, но отступать я не намерен.

Секунда. Две. Три.

И я чувствую, как её сопротивление ломается. Ладони на моей груди расслабляются, она тихо вздыхает и отвечает на поцелуй. Жадно, горячо, с той же затаённой тоской, которая два дня выжигала меня изнутри.

Она соскучилась. Так же сильно, как и я.

Я отрываюсь от её губ лишь на миллиметр, чувствуя её горячее дыхание на своей коже.

— Ты — не замена, Ева, — шепчу я ей в губы, смотря в расширившиеся зрачки зелёных глаз. — Ты — единственная дура, которая умудрилась вывернуть мне мозг наизнанку. И никакой другой мне не нужно.

Ева смотрит на меня, тяжело дыша, и в её взгляде гордость всё ещё ведёт финальную битву с капитуляцией.

Но я уже знаю — я победил.