Глава 38 · Александр

То, что Равенский начал совать свой нос в мою личную жизнь, отозвалась во мне не просто раздражением — взрывом. Никто, будь он хоть трижды гением, не имеет права распускать сопливые сплетни и подставлять под удар репутацию моей девушки. Особенно в стенах департамента, где за каждый неосторожный шаг или лишнее слово сгрызут до костей.

Нажимаю клавишу селектора и вызываю Равенского.

Через две минуты в дверь раздается осторожный стук. Кирилл входит с отрепетированной заискивающей улыбкой, которая в последнее время выводит меня из себя гораздо сильнее, чем должна бы.

— Вызывали, Александр Сергеевич? — он останавливается посреди кабинета, поправляя галстук.

Сесть я ему не предлагаю. Откидываюсь на спинку кресла, сцепляю пальцы в замок перед собой и упираюсь в него немигающим взглядом.

Пауза затягивается. Улыбка Кирилла постепенно сползает, уступая место лёгкому замешательству.

— Кирилл Владимировчи, скажите, — начинаю я тихим голосом, от которого у большинства моих подчиненных обычно мороз идёт по коже, — вы у нас ведущий аналитик или обозреватель светской хроники?

Он едва заметно вздрагивает, но пытаются держать лицо:

— Я не совсем понимаю, о чём вы, Александр Сергеевич…

— Ты всё прекрасно понимаешь, Кирилл, — я перехожу на «ты», срезая дистанцию и давя его авторитетом. — До меня доходят слухи, что у тебя образовался избыток свободного времени. Ты делишься с сотрудниками своими глубокомысленными наблюдениями о моей машине, о метро и о том, кто и куда садится после рабочего дня.

Равенский сглатывает, щеки вспыхивают пятнами.

— Я… я просто пошутил, Александр Сергеевич, ничего такого не имел в виду…

— А я не шучу, — жёстко чеканю я, подавшись вперед и опираясь локтями о стол. — Запомни раз и навсегда. Ева Дмитриевна — сотрудник, который выполняет мои прямые конфиденциальные поручения. И если я вижу необходимость подвезти референта до рабочей встречи или передать документы вне стен департамента, это касается только меня и неё. Но никак не тебя.

Я делаю паузу, давая ему прочувствовать весь вес момента.

— Если ты ещё хоть раз откроешь рот на эту тему — вслух, полушёпотом, на ухо коллегам или в курилке, — ты вылетишь отсюда с такой волчьей карточкой, что тебя даже в районную администрацию дворником не возьмут. Твоя нереализованная личная обида на отказ девушки не должна переходить границы профессиональной этики. Ты меня услышал?

— Услышал, Александр Сергеевич, — сквозь зубы отзывается Равенский, уставившись в ковёр.

— Отлично. А чтобы у тебя не оставалось времени на сбор сплетен и слежку за моей машиной, возьмёшь у Екатерины Андреевны весь блок сведений по арабскому региону за прошлый квартал. Перепроверишь цифры, сопоставишь с гуманитарными отчетами и сдашь мне сводный анализ в понедельник к восьми утра. Лично. Попробуешь опоздать — пиши заявление. Свободен.

Он молча кивает, разворачивается и почти выбегает из кабинета. Я провожаю его взглядом, чувствуя, как напряжение в плечах постепенно спадает. Посягательства на Еву — будь то глупая ревность аналитика или интриги бывшей жены — я буду выжигать калёным железом.

Пятница тянется невыносимо долго. Время будто застревает в густом янтаре бесконечных звонков, согласований и рутинных отчетов. Я поглядываю на часы каждые полчаса, чувствуя себя мальчишкой, с нетерпеньем ожидающим свидания.

Нас ждут целых два дня. Без часовых прогулок по парку и торопливых ласк в машине.

В обед я звоню Любови Степановне, нашей приходящей домработнице, и прошу подготовить спальню, навести идеальный порядок и приготовить лёгкий ужин.

Когда стрелка часов наконец переваливает за шесть (когда я выходил с работы так рано?), я быстро собираю документы, выключаю компьютер и выхожу. Выезжаю с подземной парковки, делаю крюк через пару кварталов и останавливаюсь на неприметной улочке.

Ева уже ждет. Она юркает в салон, быстро оглядывается по привычке и порывисто обнимает меня за шею.

— Привет, Мелихов, — шепчет она.

— Привет, моя девочка, — я впиваюсь в её губы жадным поцелуем, забывая обо всем на свете. Вдыхаю её нежный, родной аромат и чувствую, как вся усталость недели моментально испаряется. — Ну что, конспиратор, едем домой?

— Едем, — улыбается она, сжимая мою ладонь.

Дорога из-за пятничных пробок занимает чуть больше часа, но сейчас это не в напряг. Мы болтаем обо всякой ерунде, смеёмся, и я уже предвкушаю наш первый «семейный» вечер.

Ворота особняка бесшумно разъезжаются, мы въезжаем на территорию, и Ева прилипает к окну. Она была здесь всего один раз и, конечно, не успела ничего рассмотреть.

— Боже, Саша… — произносит она, когда мы выходим из машины. — Какая красота. Тут так тихо, совсем не похоже на Москву.

— Теперь это и твой дом тоже. Хотя бы на эти выходные.

Заходим в дом и окунаемся в аппетитные ароматы запеченной форели и трав. На террасе, откуда открывается вид на ухоженный сад и столетние сосны, уже накрыт стол: зажжены свечи, в ведерке со льдом стоит бутылка запотевшего белого вина, лёгкий ветерок шевелит прозрачную ткань штор.

Мы садимся за стол. На душе легко и спокойно — состояние, которое я испытываю только рядом с ней. Смотрю на эту рыжеволосую красавицу и чувствую благодарность, уж не знаю кому, за то, что она появилась в моей скучной жизни.

Только я собираюсь произнести тост за неё, как телефон, лежащий на столе экраном вверх, коротко вибрирует, озаряя террасу вспышкой. Неизвестный номер.

Хмурюсь, отставляю бокал и разблокирую экран. На дисплее высвечивается сообщение:

«Здравствуйте, Александр Сергеевич! Мечтаю о нашей скорой встрече в яхт-клубе. Надеюсь, вы оцените мой образ. Обещаю, этот вечер вы не забудете… »

Я перечитываю этот шедевр эпистолярного жанра дважды, чувствуя, как бровь сама собой ползет вверх. Потом поднимаю взгляд на Еву. Она замечает перемену в моем лице и замирает с вилкой в руке.

— Что там? По работе?

— Ева, скажи мне честно, — я поворачиваю к ней экран телефона. — Ты не давала мой личный номер своей сестре, чтобы технично от меня избавиться?

Ева быстро пробегает глазами по тексту, и её лицо вытягивается. А потом она нервно смеётся, откидываясь на спинку стула.

— Боже мой! Она всё-таки сделала это! Саша, клянусь, я ей ничего не давала! Она бы из меня всю душу вытрясла, если бы знала, что у меня есть твой прямой номер!

— Тогда откуда у этой юной леди мои личные контакты? Этот номер знают от силы человек двадцать.

— А то ты не догадываешься! — в её глазах вспыхивают озорные огоньки. — Твоя любимая жёнушка! Это сто процентов её рук дело. Она же Эльке дала добро на твоё соблазнение. Представляю эту картину: Полина с величавым видом сливает ей твой номер, приговаривая: «На, Элечка, действуй, он так одинок!».

Я не выдерживаю и смеюсь вместе с ней.

— Сюжет для бразильского сериала. Бывшая жена натравливает на меня сестру моей любимой девушки. Полина окончательно лишилась остатков разума.

— А ты что думал? Так что берегись, Мелихов. Декольте уже наглажено, наступление началось. Не уверена, что ты выдержишь такой натиск, — Ева с напускным сомнением смотрит на меня. — Может, мне добровольно отпустить тебя к сестре?

— Ах так? Ты готова отказаться от меня ради сестры? Ну уж нет, Ева! — я поднимаюсь из-за стола, подхожу к ней, заставляя подняться, и притягиваю к себе. — Я уже знаю, что ты пожертвуешь собой даже ради бездомного котёнка, но я на такие жертвы не согласен.

Подхватываю Еву на руки. Она ойкает и машинально обнимает меня за шею. К чёрту ужин! Хочу вкусить самый сладкий десерт немедленно. Несу главное сокровище моей жизни в спальню.

В комнате царит полумрак, сквозь открытые окна доносится шум соснового леса и прохладный ночной воздух. На этот раз нет никакой спешки. Не надо думать о том, что через час придётся вызывать такси, которое увезёт её на другой конец города. Теперь время — наше.

Медленно опускаю её на кровать. Ева тянет меня к себе за ворот рубашки, и я подчиняюсь, нависая над ней, опираясь на руки.

Целую её так, как будто у меня впереди вечность. Не спеша, глубоко, с перерывами, чтобы посмотреть ей в глаза. Она отвечает, запуская пальцы мне в волосы, и тихо выдыхает мне в губы «Саша…». От её голоса по всему телу проходит горячая волна.

Снимаю с неё платье, а с себя рубашку. Ева прижимается ко мне горячим телом, и я с наслаждением целую каждую точку: впадинку у горла, линию плеча, ложбинку под ключицей. Ева тихо вздыхает, запрокидывает голову, и по тому, как её пальцы сжимаются на моей спине, понимаю, что она чувствует то же, что и я.

— Я так долго этого ждал, — говорю я, прижимаясь губами к её виску. — Что не надо будет думать о том, что после этого кайфа ты сбежишь, как Золушка после бала.

— Знаю, — шепчет она. — Я тоже.

Ева дотрагивается до моей груди, ведёт ладонью вниз, и от этого прикосновения я перестаю дышать.

— Иди ко мне, — шепчет она.

И я иду.

Ева закрывает глаза, её губы приоткрываются в полуулыбке, она вдыхает со сладким стоном. Я отвечаю движением — медленным, глубоким, и она сцепляет руки у меня на спине, притягивая ближе, ближе, пока между нами не остаётся ни одного просвета.

Ночь за окном продолжает шуметь соснами. Где-то далеко ухает сова. Но мы уже не слышим. Только дыхание друг друга, горячее, рваное, и тихие звуки, которые невозможно описать, но невозможно забыть.

Я сдерживаюсь, замедляюсь, потому что хочу растянуть это удовольствие, но она обхватывает меня ногами и шепчет:

— Не сдерживайся.

И я отпускаю себя. В какой-то момент всё внутри собирается в одну точку, и мир на мгновение становится белым и звенящим, а потом медленно возвращается по частям: сначала прохлада ночного воздуха на коже, потом её дыхание, потом ощущение её тела под собой, тёплое, расслабленное, податливое.

Мы лежим рядом, спутавшись в простыне, и я чувствую, как её сердце бьётся у меня под ладонью — быстро, но уже успокаиваясь. Ева улыбается, не открывая глаз, и прижимает мою вторую руку к своей щеке.

— Это было чудесно, — говорит она тихо.

— С тобой всегда всё чудесно.

Потом она, утомлённая ласками, быстро засыпает. Так как засыпают только рядом с тем, кому доверяют. А я ещё долго лежу, глядя в потолок, слушая её дыхание и шум леса, и впервые понимаю, что такое счастье.

Эта маленькая упрямая девочка стала для меня всем. Моим воздухом, моим спасением, моим настоящим домом. Я целую её в макушку, чувствуя полное умиротворение.

* * *

Утро субботы застаёт меня в блаженном состоянии — впервые за все эти месяцы. Солнце пытается пробиться сквозь задёрнутые шторы, я слышу щебет птиц. Оказывается, они тут есть. Никогда раньше не обращал внимания.

Наблюдаю, как дрожат веки у Евы — она тоже просыпается. Нежно целую её плечи, шею, губы, пока она не открывает глаза. Мы ещё долго нежимся в постели, переплетаясь телами, шепчемся о всякой ерунде, улыбаясь друг другу.

Идеальное, совершенное утро.

Около одиннадцати часов дня, когда Ева уходит в душ, напевая какую-то незамысловатую мелодию, а я стою на кухне в одних спортивных брюках и варю нам кофе, на столе снова оживает мой телефон.

Беру аппарат, собираясь выключить, чтобы никто не нарушал наше тихое счастье хотя бы в выходные. Но на экране высвечивается имя: «Мария».

Машка? Моя первая любовь. Женщина, с которой нас связывают годы чистой, прочной дружбы и общее прошлое*, о котором мы оба предпочитаем лишний раз не вспоминать.

Я сбрасываю напор воды в кофемашине и нажимаю на прием.

— Да, Маш, привет. Что-то случилось? Давно тебя не слышал.

— Сашка, здравствуй!

Слышу спокойный, знакомый до боли голос и на душе снова теплеет. Значит, и у неё всё в порядке.

Мария, выйдя замуж за Горностаева**, как будто заново обрела себя: неисчерпаемый оптимизм, никогда никакого нытья, кипучая деятельность и бездна прежнего очарования.

Так и должно было быть. Она достойна самого лучшего!

— Извини, что тревожу в выходной. Я ненадолго.

— Выходной на то и выходной, чтобы можно было поговорить с друзьями. Но ты так редко объявляешься, что тебе точно что-то нужно от меня. Рассказывай.

— Тебя не проведёшь, дипломат, — она смеётся. — Мне действительно нужна твоя помощь.

— Для тебя — всё, что угодно, — рапортую я. — Слушаю.

— Нужно пробить информацию по одному человечку…

Напрягаюсь. У мужа какие-то неприятности в бизнесе? Кто-то угрожает?

— Маш, не томи. Что за «человечек»? Надеюсь, вы не влипли ни в какой криминал?

Снова слышу её заливистый смех. Тревога отпускает.

— Ну Саш! Ты нас к мафии не приплетай, мы с Горностаевым ребята правильные. Только у моего мужа временами паранойя пробуждается, когда дело касается его дочери. Да, вообще-то, кому я рассказываю? Ты же сам такой — за Машку любого порвёшь. Она с таким отцом, как ты, наверное, и замуж никогда не выйдет.

— Не переводи стрелки, Мария, — говорю я строго. — Колись, что там ваша Алиса натворила.

— Наша Алиса собралась замуж.

— Ого! Неожиданно, — удивляюсь я, лихорадочно подсчитывая, сколько же дочери Горностаева уже лет. — И вам не нравится жених. Правильно я понимаю?

— Мне — нравится. Честно. Мужу, в общем-то, тоже. Одна проблема: он для Алисы старый. С точки зрения Горностаева. Я хочу его успокоить, поэтому и прошу тебя узнать о моём будущем зяте как можно больше.

Вот те раз! Алиса нашла себе возрастного папика? На неё не похоже совсем: девочка родилась в золотой ложкой во рту, ни в чём никогда не нуждалась. Зачем ей старик?

— И сколько же лет будущему зятю? — наливаю себе кофе и делаю глоток.

— Ну… — Мария мнётся. — Он примерно моего возраста, чуть старше.

От неожиданности делаю резкий вдох, кофе попадает не в то горло, и я закашливаюсь, проливая кофе на себя.

— Сашка, ты что? Ты подавился? Саш, не молчи! А то я сейчас скорую вызову, — беспокойно орёт в трубку Маша.

— Эм… Значит, ему где-то 35–40 лет? — прихожу я в себя. — То есть ты считаешь нас с тобой старыми⁈

Машка снова смеётся.

— Да дело не в нас. Но разница в шестнадцать лет между ними Горностаева очень напрягает. Алиске же всего двадцать.

— Маш… Мне тридцать семь. Моей невесте — двадцать два. Ты правда считаешь, что я для неё старый?

В трубке наступает абсолютная тишина. Причём долгая. Она высчитывает разницу в возрасте, что ли?

— Мария, ты ещё тут?

— Ну ты жук, Сашка! Я сейчас очень сильно обижусь и больше не буду тебе звонить.

— Хм! Это почему же? — с недоумением интересуюсь таким поворотом разговора.

— Потому что когда мы последний раз с тобой разговаривали… А это было, я помню, третьего февраля — ты поздравлял меня с днём рождения — ты ещё был женат на Полине. Откуда так неожиданно взялась невеста? Полина, надеюсь, жива?

Теперь смеюсь я.

— Ещё как жива! Только уже не жена мне. Я развёлся три месяца назад.

— Вот как? То есть ты ей всё-таки изменил спустя пятнадцать лет брака (вообще давно надо было!), она вас застукала, ушла от тебя, и теперь ты решил свить новое семейное гнёздышко? А о дочери ты подумал? — голос Марии заметно становится строже. Она уже готова меня воспитывать и наставлять на путь истинный.

— Всё гораздо проще, Маш. И намного сложнее в то же время. Давай я тебе как-нибудь в другой раз всё расскажу, если будет интересно. Потому что всё запутанно, и по телефону не хочется о таком говорить. «Старичка» вашего я пробью по базам, конечно. Узнаешь всё до седьмого колена. Скинь мне его данные.

— Заинтриговал, дипломат! Ну тогда поздравляю с разводом, сочувствовать не буду, уж прости. Ты и так долго продержался.

— Да, надо было сделать это давным-давно. Но я так был привязан к дочери, ты в курсе.

— Ладно, как-нибудь расскажешь при встрече. Только не знаю, когда она уже будет. Спасибо тебе за помощь, Саш. Как зовут-то твою невесту?

— Её зовут Ева, — я поворачиваюсь в сторону ванны и… вижу в проёме двери Еву, обёрнутую в полотенце, которая стоит, прислонившись к косяку, и с интересом слушает нашу беседу. А глаза метают молнии.

— И она очень ревнива…

* * *

*Прошлое Маши Соболевой и Саши Мелихова описано в книге «Пари вслепую»

*История Марии и Александра Горностаева — в книге «Встречное пари»