Глава 43 · Ева

Воспоминания о волшебных выходных, проведённых рядом с Мелиховым, да ещё и знакомство с Марией, после которого в моей душе утихла тупая ревность, всегда некстати влезающая в наши отношения с Сашей, согревают изнутри, наполняя меня безграничным счастьем. Это чувство, откровенно говоря, слегка мешает работе.

Или работа мешает наслаждаться чувствами?

В любом случае, я с нетерпеньем жду обеденного перерыва, чтобы официально позволить себе думать о приятном, не отвлекаясь на документы, регулирующие международные отношения, и не рискуя получить замечание от Екатерины Андреевны за то, что витаю в облаках.

В моих отношениях — всё замечательно!

В обед мы с Катей спускаемся в столовую департамента на первом этаже. Здесь, как обычно в этот час, шумно и людно: звенят подносы, гудит пёстрая толпа сотрудников из разных управлений, пахнет едой и отдыхом.

Мы занимаем столик у окна, выходящего во внутренний дворик. Успеваю сделать первый глоток капучино, рассматривая, с какой стороны лучше подступиться к кулинарному шедевру нашей местной столовой, как боковым зрением замечаю приближающуюся фигуру.

Равенский.

Он шествует между столиками с подносом в руках, на котором дымится одинокая чашка эспрессо. Его губы растянуты в недоброй ухмылке, а в глазах горит какой-то злорадный огонёк.

Сжимаю в руках чашку, чувствуя, как внутри растёт напряжение. После того как я предупредила Мелихова о том, что Кирилл нас видел вместе, Равенский пару дней избегал со мной пересекаться и лишь бросал искоса мрачные взгляды. Уж не знаю, сказал ли Саша ему что-то, но тот изменился точно.

Но сейчас его осанка буквально лучится самодовольным превосходством.

Он останавливается около нашего столика.

— О, Соболевская! Привет-привет, — произносит Кирилл слишком громко, сразу перекрывая гул соседних столиков. — А я смотрю, ты всё так же скромно обедаешь с коллегами. А что же ты сразу не сказала, что твой так называемый «парень» — это наш шеф, Александр Сергеевич?

В столовой будто резко выключают звук.

Разговоры за соседними столами тут же стихают. Я чувствую, как с десяток пар глаз впиваются в меня. Катя замирает с поднесенной к губам вилкой и ошарашено переводит взгляд с Равенского на меня.

У меня всё обмирает внутри. Кровь с шумом приливает к щекам, а сердце делает бешеный кувырок и падает куда-то в пятки.

— Равенский, ты что мелешь⁈ — шиплю я, пытаясь сохранить остатки самообладания, хотя голос предательски дрожит от охватившего меня ужаса. — Ты вообще из ума выжил⁈ Что за чушь ты несёшь⁈

Но Кирилла уже не остановить. Он смакует каждую секунду, наслаждаясь производимым эффектом. На его лице расцветает самая мерзкая из всех возможных ухмылок.

— Чушь? Да ладно тебе разыгрывать невинность, Ева! — чуть ли не на всю столовую декламирует он, подаваясь ещё ближе. — Зачем же так скромничать? Вся эта ваша романтика на сиденье служебного «Мерседеса», вечерние подвозы… А я-то, дурак, гадал, отчего у нас рядовой референт вдруг получает такие привилегии и так смело дерзит начальству! Да Александр Сергеевич сам лично подтвердил мои подозрения! Так и сказал: держись от неё подальше, она моя.

Смешок. Несколько тихих, ядовитых шепотков со стороны столика информационного сектора.

Сижу как парализованная. «Александр Сергеевич сам подтвердил»… Эти слова бьют по мозгам. Саша? Мелихов ему рассказал о наших отношениях, чтобы обозначить границы⁈ Сам отдал меня на съедение этим сплетникам, разрушив мою репутацию, мою карьеру, за которую я так отчаянно боролась?

К глазам невольно подступают слёзы. Я резко поднимаюсь из-за стола, чуть не опрокинув чашку с кофе.

Разворачиваюсь и пулей вылетаю из столовой под сопровождение гробового молчания.

Не помню, как преодолеваю пролёты лестницы. В ушах шумит кровь, а в груди пылает пожар из обиды, стыда и жгучей предательской боли.

Как он мог⁈ Как Мелихов мог так поступить со мной⁈ Он же знал, как для меня важна работа, как я боюсь этих слухов про карьерный рост через постель! Он обещал, что защитит меня, обещал, что мы будем осторожны! А сам… сам просто потешил своё мужское эго перед каким-то мелким клерком⁈

Влетаю в приёмную, игнорируя удивлённый взгляд секретарши, и без стука со всей силы толкаю дверь кабинета.

— Как ты мог⁈ — кричу я, задыхаясь от обиды и возмущения.

Мелихов сидит, углубившись в чтение чего-то на мониторе. От моего вопля он резко вскидывает голову.

— Ева? — на его лице вспыхивает удивление, которое тут же сменяется гневом, видимо, от моей беспардонности. Его брови сдвигаются к переносице. — Что за тон? Что произошло?

— Что произошло⁈ — я подбегаю к его столу, упираясь дрожащими руками в гладкую столешницу. Слёзы всё-таки брызжут из глаз, застилая всё вокруг туманной пеленой. — Ты подставил меня! Ты просто взял и растоптал меня перед всем департаментом! Зачем ты всё рассказал Равенскому⁈ Зачем⁈

Мелихов медленно поднимается из-за стола. Его фигура кажется огромной, а взгляд становится ледяным и тяжёлым.

— Ева, успокойся и следи за словами, — чеканит он строгим, привычным чиновничьим тоном, хотя в его глазах проскальзывает растерянность. — Я никому ничего не рассказывал. О чём вообще идёт речь?

— О том, что Равенский только что в столовой на глазах у половины сотрудников объявил, что у меня с директором департамента роман! — выкрикиваю я, уже не в силах сдерживать рыдания. — Он заявил, что ты сам лично подтвердил ему наши отношения и пригрозил, чтобы он ко мне не лез! Все смотрят на меня как на последнюю… как на девку, которая держится тут только через твою постель! Вся столовая шепчется! Ты доволен⁈ Твоё эго удовлетворено⁈

Мелихов замирает. Желваки на его скулах перекатываются под кожей, глаза темнеют и наполняются такой дикой яростью, что мне становится страшно. Он сжимает кулаки, и на руках натягиваются вены.

— Равенский… Этот идиот решил поиграть со мной в игры?

— Мне плевать на ваши игры! — всхлипываю я, делая шаг назад. — Ты обещал! Ты говорил, что будешь защищать меня! А теперь я для всех — просто твоя любовница! Как я теперь буду здесь работать, а? Как смотреть людям в глаза?

— Ева, подожди! Послушай меня! Я решу это прямо сейчас, слышишь? Я не…

— Не трогай меня! — я разворачиваюсь и выбегаю из кабинета, со всей дури хлопая дверью.

Влетаю в свой кабинет, хватаю сумку и выскакиваю на улицу. Пальцы с трудом попадают по экрану телефона. Кое-как вызываю такси, забиваюсь на заднее сиденье и даю волю слезам, уткнувшись носом в ладони.

Всё кончено. Моя работа, моя самостоятельность, мои мечты о нормальной карьере — всё сгорело в одной столовой за три минуты.

Дома тихо и пусто — все разбежались по делам. Ну и хорошо! У меня зато теперь нет никаких дел.

Запираюсь в своей комнате и в бессилии падаю на кровать. На грудь мне тут же взбирается Симка. Он как будто понимающе мурлычет, утыкается своим мокрым розовым носом мне в подбородок и начинает усердно слизывать слезы с моих щёк.

— Ох, Симка… если бы ты знал, как мне тяжело, — шепчу я, обнимая его. Кот укладывается на мне, придавливая своим внушительным весом.

Кажется, что он всё понимает и пытается по-своему, по кошачьи, защитить меня.

Телефон не замолкает ни на минуту. Экран без конца вспыхивает именем: Мелихов Александр Сергеевич. Я так и не сменила его имя в контактах на более подходящее: «любимый» или что там обычно пишут влюблённые девочки.

Ну и хорошо! Мелихов — он и есть Мелихов. Никаких больше «любимых»!

Десять звонков. Пятнадцать. Двадцать.

Не отвечаю. Просто не готова сейчас слышать его голос, его оправдания или очередные приказы. Внутри свернулся плотный, тяжелый комок из боли и разочарования.

Не выдержав, я набираю Милку.

— Ева! Ты чего плачешь⁈ Что случилось⁈ — тревожится подруга, едва услышав моё рваное дыхание.

Сбивчиво вываливаю на неё всю историю. Мила выслушивает меня молча, а потом вздыхает:

— Ева, ну ты и паникёрша. Да, твой Равенский оказался конченой тварью, тут без вариантов. Но Мелихов-то при чём? Ты реально думаешь, что солидный дядька, директор департамента, пошел к какому-то клерку и начал хвастаться, что спит с референткой? Ты совсем голову потеряла от эмоций?

— Но Равенский так сказал! — всхлипываю я.

— Да Равенский просто блефовал, чтобы тебя задеть и перед народом отыграться за свою уязвленную гордость! — толкует мне Милка. — Саша твой, конечно, суровый мужик, может, и сказал ему что-то жёсткое, когда ты предупредила, что Равенский вас видел и на что-то намекает. А Равенский хоть и подленький, но не дурак, и сразу сложил один плюс один. К тому же, Ева, наверняка о ваших отношениях за твоей спиной в департаменте и так шепчутся. Такие дела от общественности не спрячешь, поверь мне. Просто никто ещё тебя не подколол этим. Скорее всего, боятся Мелихова. А этот говнюк рискнул. А ты вместо того чтобы выслушать мужчину, устраиваешь ему истерики и сбегаешь. Он же тебе уже предложение сделал! Он любит тебя! Включи ты мозги, Соболевская!

— Я не могу, Мил… мне так стыдно, — шепчу я. — Все в департаменте теперь смотрят на меня как на…

— Да пусть смотрят и завидуют! Плевать на всех, Ева! Они для тебя дороже твоего Александра? Поговори с ним нормальным языком, а не ори с порога!

Слова Милы зерном сомнения падают в мою раскалённую голову. A ведь она права… Почему я сразу поверила Равенскому? Почему не дала Мелихову даже рта раскрыть?

Снова мои эмоции быстрее ума сработали! А ещё Сашку упрекаю в отсутствии контроля над гневом.

Остаток дня тянется как липкая смола. Сижу на кровати, обнимая кота, и гипнотизирую молчащий телефон. Мелихов перестал звонить около трёх часов дня. И от этой тишины становится совсем тоскливо.

A вдруг он обиделся? Вдруг решил, что с него хватит моих претензий, и он больше не появится?

Около семи вечера раздается требовательный звонок в дверь квартиры. Симка спрыгивает с кровати и недовольно трусит к двери комнаты, чтобы проверить, кто пришёл. Он терпеть не может гостей. Впрочем, я тоже. Особенно сейчас.

Слышу, как мама открывает дверь, а затем — низкий, бархатный, ни с чем несравнимый, мужской голос:

— Здравствуйте, Любовь Васильевна. Извините за беспокойство. Меня зовут Александр Сергеевич Мелихов. Я пришёл к вам по очень важному делу.