Глава 44 · Александр

После того как Ева, сжигаемая слезами и обидой, выбежала из моего кабинета, я дал себе пару минут, чтобы утихомирить внутри разрушительную ярость.

Равенский. Эта мелкая, заносчивая вошь перешла все возможные границы.

Вызывать его к себе не собираюсь: разговаривать с мусором не в моих правилах. Снимаю трубку внутренней связи:

— Начальника кадрового управления ко мне. Срочно.

Через три минуты начальник кадров — вышколенный чиновник — уже стоит передо мной, стоически выдерживая мой тяжёлый взгляд.

— Равенский Кирилл Владимирович из информационно-аналитического сектора, — чеканю я холодно. — Чтобы к концу сегодняшнего дня этого человека в департаменте не было. Увольнение по статье.

Кадровик моргает, сглатывая слюну:

— Александр Сергеевич… По какой именно?

— Неоднократное грубое нарушение служебной этики и разглашение персональных данных. Если он попробует дёргаться или качать права, передайте, что я лично проконтролирую, чтобы ни в одну государственную или коммерческую структуру города его больше не приняли даже дворником. Занимайтесь.

— Понял, Александр Сергеевич.

Кадровик вылетает из кабинета, а я откидываюсь на спинку кресла. С Равенским кончено. Теперь главное.

Пытаюсь дозвониться до Евы весь оставшийся день, но её телефон упорно выдает длинные гудки. Ожидаемо и предсказуемо. Наверняка сейчас ревёт в подушку и строит очередной план увольнения.

Ничего, Соболевская. Сегодня будешь рыдать уже в моих объятьях.

Вечером заезжаю в ювелирный бутик, забираю заранее отложенную бархатную коробочку с потрясающим кольцом — белое золото и крупный, чистейший изумруд, точно под цвет её глаз. Затем заказываю через проверенную службу роскошный, огромный букет белых роз.

В семь вечера стою на пороге квартиры Соболевских. Делаю глубокий вдох, выравнивая дыхание, и нажимаю на кнопку звонка.

Дверь открывает миловидная женщина со светло-рыжими волосами. Значит, мама. Имена и отчества родителей я выучил по дороге сюда, найдя их в базе.

— Здравствуйте, Любовь Васильевна, — произношу я мягко. — Извините за беспокойство. Меня зовут Александр Сергеевич Мелихов. Я пришёл к вам по очень важному делу.

Она машинально принимает из моих рук букет, и отступает в коридор.

— Дима, — не отводя от меня глаз, тихо зовёт она мужа.

Из комнаты выходит солидный мужчина с проседью в волосах и строгим, проницательным взглядом. Отец Евы, значит. Дмитрий Евгеньевич Соболевский. Из-за его спины выглядывает уже знакомая мне яркая и навязчивая сестричка Евы, Эля. Выходит из своей комнаты и сама Ева — растрёпанная, с красными от слёз глазами. Я был прав — ревела, конечно.

Её взгляд останавливается на огромном букете, который держит мать, и я вижу, как её глаза расширяются.

— Проходите, Александр Сергеевич… — растерянно говорит отец, указывая на просторную гостиную. — Не ожидали. Ева нам ничего не говорила. Надеюсь, она хорошо работает?

Мы проходим в комнату. Я отказываюсь от предложения присесть и остаюсь стоять в центре гостиной.

— Дмитрий Евгеньевич, Любовь Васильевна, — начинаю я торжественным тоном. — Я пришел без приглашения, потому что ситуация требует срочного разрешения. Я люблю вашу дочь. Она, знаю, любит меня. Я хочу, чтобы Ева стала моей женой.

В гостиной воцаряется мёртвая тишина.

Любовь Васильевна бледнеет и хватается за сердце.

Эля переводит взгляд с меня на Еву, и на её лице вспыхивает самая настоящая ненависть. Зависть и обида проступают в её глазах так явно, что мне хочется спрятать Еву.

Дмитрий Евгеньевич медленно снимает очки, протирает их платком и поднимает глаза на меня:

— Александр Сергеевич… Вы понимаете, что вы сейчас говорите? — его голос звучит довольно сухо. — Вы — директор департамента, взрослый, состоявшийся человек с багажом прошлых отношений. Ева — совсем молодая девушка, ей всего двадцать два. И она ваша подчиненная! Разница в возрасте, статус, положение… Вы понимаете всю серьезность брака? Как вы вообще себе это представляете?

— Я прекрасно пониманию всё, Дмитрий Евгеньевич, — не отступаю я. — Мои намерения абсолютно серьезны. Я пережил тяжелый развод и прекрасно знаю цену семье. Я способен обеспечить Еве полную безопасность, защиту, комфорт и счастье. Никаких шлейфов из прошлого не будет. Я отвечаю за свои слова.

Он молчит.

Напрягаюсь. Хотелось бы, чтобы эта формальность с пережитками прошлого прошла быстро. Восторга я, конечно, и не ждал, но тут, кажется, не всё так просто.

— Вы, Александр Сергеевич, сказали, что ситуация требует срочного разрешения. Ева беременна?

Такой поворот ставит меня в тупик.

Мама Евы охает, закрывая рот рукой, и переводит взгляд, полный ужаса, на Еву.

Ева стоит в дверях, её большие глаза становятся ещё больше, потом на лице появляется растерянность. Она смотрит на меня, а я напрягаюсь ещё сильнее: может, и правда, беременна? Так я только за! Но мы, вроде, предохранялись…

Смотрю на неё в ожидании ответа.

Четыре пары глаз буравят Еву. Она выдерживает театральную долгую паузу. Вот чертовка!

Дмитрий Евгеньевич не выдерживает первый:

— Ева, что ты молчишь? В зависимости от твоего ответа я приму решение.

Что⁈ Это вообще что за архаизм? То есть я проявил благородство, пошёл на поводу чувств девушки, сделал всё как положенное только для того, чтобы ей было комфортно, и теперь ещё могу получить отказ⁈

Ева вскидывает брови — похоже, она тоже удивлена, какой оборот принимают дела. Потом в её глазах зажигается знакомый огонёк с бесятами, а уголки губ слегка подрагивают.

— Я не беременна — это раз, — чётко проговаривает она. — Я люблю Сашу, очень. И хочу быть с ним до конца своих дней. Это два. Но выйду за него замуж только при одном условии: если Маша — дочка Саши — будет не просто не против, а по-настоящему одобрит этот брак. Её спокойствие и комфорт в этом вопрос для меня имеет решающее значение.

Невольно улыбаюсь. Моя девочка. Даже сейчас думает о других.

— Ева, — произношу я, делая шаг к ней. — Я вчера звонил Маше в Лондон. Она в полном восторге. Честно! Она передавала тебе огромный привет и сказала, что если я на тебе не женюсь, она лично лишит меня отцовских прав.

Любовь Васильевна выдыхает.

Перевожу взгляд на отца Евы. Как я уже успел понять, его слово в этом доме решающее.

— Ладно… — кивает он. — Нам с Любой нужно всё это переварить. Оставим вас.

Родители уходят в комнату, похоже, кабинет отца, о чём-то шёпотом споря, Эля демонстративно хлопает дверью своей комнаты.

Ева тихо цепляет меня за рукав:

— Пойдём ко мне…

Иду за ней в её небольшую уютную комнатку. Прямо посреди кровати, вальяжно развалившись на покрывале, возлежит гигантский, невероятно толстый и пушистый рыжий кот. Он настороженно смотрит на меня своими оранжевыми глазами.

Я замираю.

— Это кто?

А он в свою очередь, осмелев рядом с хозяйкой, нагло разглядывает меня. И, похоже, я ему не очень нравлюсь.

— Это Симка.

Симка. Серёзно?

И тут во мне что-то лопается. Накопившееся за день напряжение и очередное нереальное совпадение — всё это внезапно взрывается внутри.

Я усмехаюсь, не веря, потом начинаю смеяться в голос, уже не сдерживаясь. Хохочу так, что из глаз начинают капать самые настоящие слезы.

Ева смотрит на меня в шоке, явно думая, что её будущий муж сошёл с ума от счастья.

— Сашка! Ты чего⁈ — испуганно шепчет она.

— Ох, Ева… Извини, — отсмеявшись и вытирая слёзы, выдыхаю я. — Это уже нервы, честное слово… Ты не поверишь.

— Во что не поверю?

— В то, что точно такого же рыжего кота я двадцать лет назад подарил Соболевой на её шестнадцатилетие. И она назвала его… Симон. Симка.

Ева округляет глаза:

— Что⁈ Ты шутишь⁈

— Я абсолютно серьезен, Соболевская, — я делаю шаг к ней, беру её за талию и притягиваю к себе. — Это судьба. Понимаешь? Слишком много совпадений на один квадратный метр нашей жизни. Теперь ты от меня точно никуда не денешься. Равенский сегодня уволен, на работу ты вернёшься уже моей официальной невестой. Так что в департаменте тебя больше никто и пальцем не тронет.

— Ты уволил его?..

— За тебя я сровняю с землей любого, — тихо шепчу я.

Запускаю руку в карман пиджака, достаю маленькую бархатную коробочку и щёлкаю крышкой. В свете ламп вспыхивает глубоким, магическим зелёным огнём крупный изумруд.

Достаю кольцо, беру её дрожащую ручку и надеваю кольцо на безымянный палец.