Глава 6 · Ева

— Симка, ну ты мамонт! Все рёбра мне переломаешь, — хриплю я, чуть ли не изо рта вытаскивая роскошные усы семикилограммового вальяжного нахальства.

Мой рыжий кот с царственным видом игнорирует мои плебейские потуги защиты права на утренний сон. Он растянулся вдоль моего живота, придавив массой, завел свой портативный тракторный мотор и уставился на меня круглыми медными глазами, в который читается явный упрёк.

После разрыва с Ильёй это было единственное ценное «имущество», которое я эвакуировала из той квартиры. Илья его, мягко скажем, недолюбливал, несмотря на то, что сам подарил мне на двадцатилетие. Причиной этой нелюбви было неистребимое желание Симки точить когти о его дорогие туфли. Но если мой бывший в порыве ярости пытался наказать кота, тот, дождавшись его ухода, невозмутимо присаживался на его домашние тапочки и справлял свою маленькую нужду.

Все мои попытки по-хорошему объяснить этому наглецу, что он не прав, заканчивались ничем: кот невинно смотрел своими оранжевыми глазами, игнорируя мой укор. Обувь, конечно, приходилось убирать.

Но теперь я понимаю, насколько правильно ты, Симка, делал. Респект тебе от чистого сердца!

Снимаю это пушистое чудо с себя, чувствуя, что силовая тренировка начинается уже в постели, и иду в ванную. Кот недовольно шествует на кухню, судя по всему, уже за третьим завтраком.

Включаю душ, наслаждаясь тёплыми струями и растягивая удовольствие. Потому что на работу сегодня идти… страшно. После пятничного вечера мысли до сих пор скачут в голове как резвые кони и не могут сложиться в какой-то определённый план.

Как себя вести? Уволиться или он сам меня уволит? Как смотреть ему в глаза после пережитого?

Не знаю. Ничего не знаю. Я до сих пор в смятении, хотя обычно мой ум довольно быстро подсказывает мне решения. Злюсь на себя и на него. Ведь всё складывалось как нельзя лучше — перспектива хорошей должности, довольно дружелюбный коллектив, который, я уверена, со временем простит мне поступление по протекции. А тут этот странный вечер…

Блин! Ещё и Илья в тот же день. Странно, но почему-то мысли о разрыве с любимым, отношения с которым были, между прочим, почти два года, не настолько будоражат мой мозг. Теоретически я сейчас должна убиваться от унижения из-за измены, страдать от ревности и чего-то там ещё.

Но я этих чувств не испытываю.

Напротив. Я ощущаю что-то похожее на освобождение. Да, это чувство свободы. Как будто что-то в жизни на меня давило, и вдруг само собой рассосалось, так, что даже не пришлось прикладывать к этому никаких усилий.

Странно…

Из кухни доносится звон посуды и мамин возмущённый голос.

— Дмитрий! Сгони своего паразита с дивана! Он опять разлёгся и смотрит на меня так, будто я ему колбасы должна!

Одеваюсь, захожу на кухню, встречая взгляд рыжего завоевателя, который с упрёком смотрит на меня с дивана через стол: «Почему не защищаешь, хозяйка?».

Папа сидит с чашкой кофе, с трудом скрывая улыбку, пока мама ведёт войну с рыжим агрессором.

— Доброе утро, семейство, — наливаю себе кофе.

— Доброе, Евочка, — папа смотрит на меня своим проницательным взглядом. — Не смотря ни на что, рад, что ты вернулась в родительский дом. Сама знаешь, твой… бойфренд, как вы их теперь называете, мне не очень нравился. Ты достойна лучшего. Мнение всех родителей, конечно. Ну да ладно, сами разберётесь. Ну что, как на работе? Привыкаешь?

— Привыкаю, пап. Нагрузка солидная, но я справляюсь.

— Вот и отлично, — папа делает глоток и смотрит на меня уже серьёзнее. — Ева, ты же понимаешь, что я за тебя поручился перед большими людьми, надеюсь, ты меня не подведёшь. Но я в тебя верю — ты в меня умница, девочка. Покажи им всем класс.

«Показала уже, пап. На столе директора департамента. Класс был просто неописуемый», — проносится у меня в голове, и я закашливаюсь, поперхнувшись кофе.

— Не подведу, пап. Честное слово.

Мысль о том, что папа замолвил за меня словечко какой-то шишке в министерстве, окончательно добивает во мне любые поползновения подать заявление по собственному. Уволиться сейчас — значит нанести удар по папиной репутации. Так что вариант остаётся один: идти в ДСАП и воевать за своё место до последнего патрона.

А как в глаза-то смотреть боссу после пятницы?

У центрального входа в Департамент меня ждёт сюрприз. Точнее, отголосок моего недавнего прошлого в бежевом пальто и с нелепым букетом белых роз. Лишь бы не грохнулся сейчас на одно колено с предложением руки и сердца.

— Ева! — Илья делает шаг мне навстречу, изображая на лице глубокое раскаяние пополам с оскорблённым достоинством. — Нам нужно поговорить. Ты заблокировала меня везде. Ну что за детский сад! Давай обсудим всё как взрослые люди.

Я останавливаюсь за три шага до него, скрестив руки на груди и откровенно разглядывая этот бытовой шедевр. И как я могла два года считать его пределом своих мечтаний?

— Илья, взрослые любящие люди не спят с дочками вице-президентов ради карьерного роста, пока их девушки ждут дома, — спокойно и громко, чтобы слышали входящие в здание коллеги, произношу я. — Цветы передари своей Вике. Если у неё, конечно, ещё нет аллергии на розы, которые ей со всех сторон дарят такие же карьеристы, как и ты.

— Ты ведёшь себя как истеричка! — закипает он, пытаясь схватить меня за локоть. — Из-за какого-то глупого повода рушишь всё! Кто тебе вообще вбил это в голову⁈

— Как минимум полгода постельных отношений — это для тебя «глупый повод»? — я стряхиваю его руку, награждая бывшего парня взглядом, от которого даже уличные голуби решают разлететься. — Ещё раз подойдёшь ко мне у работы — я попрошу нашу охрану выписать тебе бессрочный бан на подход к зданию.

Разворачиваюсь и поднимаюсь по высокой гранитной лестнице, оставляя его глотать весенний воздух вместе со своим веником. Первичная самооценка восстановлена. Правда, настоящая проблема ждёт меня в этом здании.

День на работе превращается в изысканную пытку.

Внешне я идеальный стажёр: перебираю бумажки, составляю какие-то сводки и отчёты, улыбаюсь сотрудникам. А внутри у меня всё горит от паники. Железный Мелихов уволит меня. Обязательно уволит. Мужчины его уровня не оставляют в своём близком окружении свидетелей (и участников) своих неожиданных эмоциональных срывов.

Чтобы хоть как-то заглушить этот неконтролируемый страх ожидания, я решаю потихоньку заняться разведкой.

В конце обеденного перерыва, когда моя наставница возвращается в кабинет, я рискую начать разговор о Мелихове.

— Екатерина Андреевна, а что вообще представляет из себя наш директор? «Железным» его зовут из-за того, что он всё время ходит угрюмый? Может, у него в семье какие-то проблемы? Он женат?

— Катя, — поправляет меня коллега. — Называй меня Катей, Ева. А то я в свои тридцать чувствую себя с тобой какой-то старушкой. Не такая уж большая у нас с тобой разница в возрасте. Только при Мелихове — строго по имени-отчеству. Он любит официоз и порядок. Может и выговор влепить за несоблюдение.

— Ладно. Катя. Вы слишком молоды, чтобы считать себя старушкой, — я искренне улыбаюсь. Она приятная женщина, к тому же кладезь внутренней информации. — Так что у него с семьёй?

Катя прищуривается, а потом снисходительно улыбается:

— Соболевская, ты это брось. На нашего шефа даже не смотри в этом ключе — себе дороже. Александр Сергеевич — кремень. Один брак, шестнадцать лет вместе. Жена — Полина, холёная дамочка, директор какого-то PR-агентства, светится на всех благотворительных вечерах. Дочка у них, Маша, лет пятнадцать. Семья образцово-показательная, хотя шеф про личную жизнь вообще никогда не распространяется. Семья — это его табу.

У меня внутри всё ухает куда-то вниз и застывает в ужасе.

Маша.

Память заботливо подкидывает горячий шёпот босса, когда его пальцы впивались в мои бёдра: «Маша»…

Боже мой. Он что… он что, имел в виду собственную дочь, когда имел меня на столе⁈

От этой мысли меня едва не тошнит прямо на отчёт по Каспийскому региону. Нет. Не может быть. Мелихов, конечно, жёсткий, циничный, но он точно не урод и не извращенец. В его глазах в ту пятницу бушевала такая адская, невыносимая боль, какую не вызывают простые капризы. Но тогда… Что происходит в его семье? И почему имя дочери срывается с его губ в момент дикой страсти?

Ответов у меня нет. А додумывать я не успеваю — селектор на столе Кати щёлкает:

— Александр Сергеевич просит зайти к нему в кабинет Соболевскую.

Сердце замирает. Вот он — мой эшафот.

Еле передвигая ноги, преодолеваю расстояние до его кабинета и, дрожа всем телом, захожу.

Разговор в кабинете проходит как в тумане, хотя держусь я как стойкий оловянный солдатик.

Мелихов встречает меня холодным взглядом, безупречным в своём спокойствии, как будто и не было того безумия на столе. Наседает сразу, профессионально, дипломатически тонко давя на мою репутацию: «Мы вместе… ударит по вашей репутации… отдать предпочтение увольнению по собственному».

Какой заботливый! И место он мне найдёт в другом департаменте, и карьеру устроит! Лишь бы убрать раздражающий фактор с глаз долой.

Но хрен вам, Александр Сергеевич!

Когда он озвучивает своё «щедрое» предложение, во мне вспыхивает такая волна строптивого упрямства, что страх испаряется без следа. Я, можно сказать, пострадавшая, и я же должна расплачиваться за его вспышку животной страсти? С какого перепугу? Он, значит, от меня избавится и будет преспокойно дальше существовать в своём департаменте, забыв обо мне. А как я папе в глаза буду смотреть?

«Нет!» — выдаю я ему резко и твёрдо.

Надо было видеть его лицо в этот момент! Мелихов явно не привык к тому, что стажёрки ломают его идеально выстроенные дипломатические комбинации.

Я корректно пытаюсь убедить его в отсутствии необходимости меня увольнять. Обещаю, что не опущусь до шантажа, что ценю его как специалиста, предполагаю, что мы «просто помогли друг другу» в тот вечер (тут он даже бровью дёргает).

И — о, чудо! — я вижу, как его лицо смягчается, изначальная категоричность во взгляде рассеивается, он взвешивает все за и против. И тут я, не успев подумать, вместо ответа на вполне нормальный вопрос о том, смогу ли я сохранять дистанцию между нами, ляпаю «А вы?».

Чуть не откусываю себе язык, закрываю рот руками, с испугом глядя на него. Ну всё, Соболевская, сейчас тебя конвой выведет. Вот уж точно «язык мой — враг мой».

Он смотрит на меня с таким недоумением, как будто не понимает, как я вообще тут перед ним оказалась. Но потом неожиданно кивает.

Он даёт мне шанс!

Вылетаю из кабинета, пока он не передумал, на ходу рассыпаясь в благодарностях. Искренних, надо сказать.

Я отстояла это место! Не сбежала, как побитая собака, не подставила папу и… довела эту партию до ничьей.

Меня накрывает волна чистого триумфа.

Да, теперь придётся просчитывать каждый свой шаг в этом здании, следить за каждым своим словом. Но я осталась.

И пусть теперь Железный директор сам думает, как ему справляться со своими собственными правилами. Потому что я докажу ему, что я не просто «ошибка пятничного вечера», а лучший референт, который у него когда-либо был.