Глава 39: Пора отпустить

Дима

Сижу в каком-то баре, разум затуманен алкоголем, и не помню, как тут оказался, как ноги сами принесли меня сюда, в это тёмное, душное место, где запах перегара и сигарет смешивается с моим собственным отчаянием. Коричневая обжигающая жидкость вливается в меня, как в сухую землю, впитываясь мгновенно, но не утоляя жажду — только усиливая боль, которая раздирает грудь, как будто кто-то вырвал сердце и оставил зияющую дыру. А я и есть сухая земля — потрескавшаяся, иссохшая от месяцев надежд и иллюзий, которые теперь рассыпаются в пыль, оставляя только пустоту и горечь.

Она в очередной раз растоптала меня, вырвала сердце с корнями и забрала себе, не оставив даже крохи, чтобы я мог собрать себя заново. Сколько, сука, раз я пытался приблизиться, открыть душу, но каждый раз всё заканчивалось тем же — ударом в спину, который оставляет шрамы глубже, чем кажется. Нет, я не отрицаю, сам, блядь, виноват: никогда не давал ей конкретики, не говорил прямо о чувствах, которые жгли изнутри, боялся показаться слабым. Но… внутри меня кипит ярость, смешанная с отчаянием, которое душит, не давая дышать — почему она не увидела, не почувствовала, что для меня она всё?

— Тяжёлый день? — бармен, этот случайный психолог в фартуке, решил заговорить, его голос прорезает шум в голове, заставляя поднять взгляд.

— Тяжёлый, — киваю и кручу круглую стеклянную ёмкость в руке, наблюдая, как жидкость плещется, отражая тусклый свет ламп, как моя жизнь — хаотичная и неуправляемая.

— Работа? — спрашивает он, и я молчу, потому что работа — это последнее, о чём думаю сейчас. — Девушка? — угадывает он, и я поднимаю глаза, полные боли, которую не скрыть. — Значит, девушка, — делает вывод парень, и в его тоне сквозит сочувствие, которое только раздражает. — Поссорились?

— Лучше бы поссорились, — усмехаюсь горько, и эта усмешка как маска, скрывающая трещины в душе.

— Изменила? — спрашивает он прямо, и это слово как удар, нож в моей спине прокрутился на триста шестьдесят градусов, вызывая вспышку боли, которая отдаётся в каждом нерве.

Изменила... Эта мысль эхом отдаётся в голове, вызывая тошноту и ярость, которая кипит внутри, готовясь выплеснуться. Я решаю вывалить всё на незнакомца — зачем держать в себе, когда внутри всё гниёт от этой отравы?

— Хм... — начинаю, и слова вытекают медленно, как яд. — Отношения у нас с самого начала не были нормальными, но я предполагал, что последние два месяца добавили ясности, что мы наконец-то на одной волне, что она чувствует то же, что и я. Оказывается, был не прав, — усмехаюсь снова, но в этой усмешке только горечь, которая жжёт горло. — Я виноват, я знаю, я запутался с самого начала, ещё не понимал, что к чему. Насколько она важна для меня... Она стала частью меня, без которой всё кажется пустым, но я никогда не говорил об этом, думал, что действия скажут сами за себя.

— Любишь? — в лоб спрашивает бармен, и его вопрос как зеркало, в котором я вижу себя — сломленного, потерянного.

Смотрю на него и вновь на стакан, где жидкость кружится, как мои мысли, и внутри меня что-то ломается, освобождая правду.

— Люблю... — с тяжёлым выдохом отвечаю, заодно признаюсь самому себе. Впервые так открыто, вслух, и это признание как удар током — больно, но освобождает, заставляя осознать глубину чувств, которые я прятал даже от себя.

— Ей об этом говорил? — продолжает пытки парень, и его слова ранят, потому что бьют в цель.

— Нет, — мотаю головой, и вина накатывает волной, душит, как петля: если бы сказал, может, всё было бы иначе?

— Ясно... — кивает он поспешно, и в его "ясно" вся моя жизнь — запутанная, полная ошибок.

Ясно ему, всем, блядь, всё ясно, кроме меня, который всегда думал, что контролирует ситуацию, а на деле просто плыл по течению, упуская то, что важно.

— Может, ещё не поздно? — спрашивает он, и в его голосе надежда, которую я уже потерял.

— Поздно, парень, поздно... — отвечаю, и голос срывается, потому что внутри всё кричит от боли. — Я решил предложить ей съехаться, хотел познакомить её со своими родителями и, когда пошёл к ней на работу с букетом белых лилий, которые она так любит, застал её в объятиях начальника.

То ещё зрелище... Обнял своей лапой её за талию, прижал к себе и поцеловал по-собственнически, она была не против, отвечала с такой нежностью, чуть ли не ногу подняла, как девка в том кино, что мы с ней однажды смотрели вместе, прижавшись на диване, и это воспоминание теперь как нож в сердце, поворачивающийся медленно. Как же тошно, сука, какая же она сука — эта мысль жжёт, но за ней следует вина: может, я сам довёл до этого? Почему же просто не сказать? Зачем вести двойную игру? Неужели всё из-за работы? Нет, не верю — она не такая, чтобы спать с кем-то ради карьеры, она сильная, независимая. Хотя... я уже не уверен ни в чём, сомнения грызут, как крысы. Может, он её не трахает как надо? Скорее всего, я-то знаю, как заставить её кричать от удовольствия, не первый год на службе, как говорится, и эта мысль вызывает горькую усмешку, смешанную с ревностью, которая жрёт изнутри.

— Почему же не зашёл? Не набил морду этому? — бармен решил продолжить, его любопытство как соль на рану.

— Не знаю... злости не было... была только боль... и она выглядела счастливой, — отвечаю, и голос дрожит, потому что это правда: видеть её улыбку, предназначенную другому, было как удар, который парализует, оставляя только пустоту.

Кто, блядь, сказал, что мужчины не плачут, что мужчины не страдают от любви, что они сильные? Хрен там, ещё как страдают — эта боль внутри, как яд, медленно отравляющий, заставляющий чувствовать себя слабым, разбитым, и слёзы жгут глаза, но я сдерживаюсь, потому что здесь, в баре, нельзя показывать слабость.

— Димочка?! — слышу знакомый женский голос и поворачиваюсь на звук... Надя???

— Ты-то здесь откуда? — щурюсь, удивление смешивается с раздражением.

С каких пор она ходит по барам?! Эта мысль вызывает лёгкую усмешку — она всегда была такой правильной, а теперь здесь, в этом дыму и шуме.

— Я свободная девушка, куда хочу, туда и хожу, — улыбается она, и в её улыбке что-то хищное. — Ты что здесь делаешь?

— Бухаю, — отвечаю и в подтверждение поднимаю стакан с виски, жидкость плещется, отражая мою тоску.

— Я присяду? — спрашивает она, кивая на стоящий рядом с барной стойкой стул.

— Да, пожалуйста, — и жестом приглашаю её, потому что в этот момент одиночество кажется хуже, чем её компания.

Что было дальше? Хрен его знает! Проснулся утром с ужасным похмельем, головной болью, которая пульсирует в висках, как молот, и... голым? Почему я голый? И где я вообще? Присмотрелся по сторонам, пытаясь собрать осколки воспоминаний... вот чёрт, чёрт, чёрт! Рядом со мной спит голая Надя, её волосы разметались по подушке, и, судя по всему, мы у неё дома, в знакомой комнате, где всё напоминает о прошлом, которое я хотел забыть.

Какого хрена я сделал? Эта мысль как удар, вызывающий тошноту и панику — предал Сашу, предал себя, и вина накатывает волной, душит, не давая дышать.

Встал, надел штаны и пошёл в кухню, ноги подкашиваются, Надя быстро потопала за мной, её шаги эхом отдаются в голове.

— Ты уже встал, милый? — спрашивает она, и я поперхнулся водой, которую с жадностью глотал, пытаясь смыть вкус виски и сожаления.

— Какой я тебе милый, Надя?! — огрызаюсь я, злость на себя выплёскивается на неё.

— Как это? Я подумала, после этой ночи... — её голос дрожит, и в глазах надежда, которая только усиливает мою вину.

— Я ничего не помню, значит, ничего не изменилось.

Жёстко? Да, но она заслужила, плюс похмелье и злость на Сашу... чёрт! Саша! Мысль о ней как нож, поворачивающийся в ране.

— Как ты так можешь, Котов... — начинает она, но я перебиваю.

— Не называй меня так! — рявкнул я на неё, потому что это имя из её уст звучит как оскорбление, напоминая о Саше.

— Хорошо, не буду... что ты так злишься? — мягким голосом спрашивает она и обнимает меня со спины, её руки теплые, но вызывают только отвращение к себе.

— Надя! — повысил голос, но тут же смягчился: в конце концов, она ни в чём не виновата, это я напился и позволил этому случиться. — Как я оказался у тебя?

— Ты уже отключался на стуле в баре, и я решила увести тебя оттуда, — поспешно отвечает она, и в её словах забота, которая только усиливает мою вину.

— Почему к тебе? — разворачиваюсь к ней, таким образом заставляя её убрать руки с моего голого торса и отойти от меня, чувствуя облегчение от расстояния.

— Потому что моя квартира ближе, чем твоя, — стоит передо мной в коротком халате, распахнутом так, что видна её грудь, глазами хлопает… Что мне вообще в ней нравилось раньше?! Эта мысль вызывает горечь — она была стабильностью, а теперь кажется ошибкой.

— Ясно, от головы что-нибудь есть? — перевожу тему, потому что разговор заходит в тупик.

— Да, конечно, — открывает шкафчик и достаёт таблетки. — Вот, держи, — протягивает мне одну.

— Спасибо, — закидываю таблетку в рот и запиваю двумя стаканами воды. Блядь, давно я так не пил, голова раскалывается, как после взрыва. — Я пойду, — говорю Наде, чувствуя необходимость уйти, чтобы не сорваться.

— Куда? Завтра же новый год, — возмущается она, и в её голосе нотки отчаяния.

— И что с того? Ещё один год жизни прошёл, что за радость?! — Надя фыркает, я одеваюсь полностью под её пристальным и обиженным взглядом, уже на выходе добавляю. — Прости, и спасибо, что не оставила в баре.

— Не за что, — обиженно кидает она. — Ты куда сейчас?

— На квартиру за вещами, потом поеду домой, к родителям. Пока, — сухо отвечаю и выхожу, оставляя её одну, но внутри меня вина за грубость, смешанная с облегчением.

Поехал домой. Времени у меня было достаточно, чтобы злиться на Сашу, матюкать Мишу в мыслях, представляя, как разбиваю ему лицо. Я напивался, ходил по клубам и даже попытался трахнуть какую-то девицу в надежде забыть, заглушить боль, но ни черта не вышло: перед глазами всплывало лицо Саши и её заразительный смех, который эхом отдаётся в душе, вызывая чувства ярости и тоски.

Через пару недель я начал смотреть на сложившуюся ситуацию по-другому, я начал осознавать свои ошибки, и понял, что виноват только я — сам довёл ситуацию до этого исхода, не говорил о чувствах, не давал ясности, и теперь пожинаю плоды своей трусости. Она вернула мне то, что я давал ей всё это время — неопределённость, боль, и это справедливо, хоть и невыносимо. Я ведь давно принял чувства к ней, понял, что влюбился ещё тогда, когда она положила свою маленькую ручку в мою ладонь и произнесла своё имя, и в тот момент мир остановился, но я не осознал, испугался. Любовь — это слабость, и я испугался, как мальчишка, прячась за маской равнодушия.

Всё херня. Уже неважно. Этому надо положить конец. Я не смогу простить ей измену. Не после тех двух месяцев, что, казалось, были другими — полными надежды и близости, которые теперь кажутся иллюзией, разбитой вдребезги. Эта боль слишком глубока, чтобы заживать, и я решаю: хватит, пора отпустить, хоть и знаю, что это будет ад.