Глава 62: Страх потери

Дима

Она ушла! Просто развернулась и ушла, оставив меня стоять там, у ворот, с ощущением, будто мир рухнул под ногами. Не поверила ни единому моему слову, её глаза, полные слез и сомнений, все ещё стоят передо мной, как обвинение. Я видел, как она удаляется, плечи слегка сгорблены, шаги неуверенные, но решительные, и каждый метр расстояния между нами резал по живому, вызывая в груди такую боль, словно сердце вырывают из груди. Как я мог допустить это? Почему не схватил её, не прижал к себе, не заставил выслушать до конца? Вместо этого я стоял, как парализованный, чувствуя, как внутри все кипит от беспомощности и гнева на самого себя. Она ушла, и с ней ушло все: наша страсть, наши ночи, наше будущее, которое я только начал представлять.

Когда неожиданно приехал этот блондин, этот Миша с его идеальной улыбкой и самоуверенной походкой, я думал, что свихнусь от злости, которая накатывала волнами, затмевая разум. Вот говорят, что ревность — это недоверие, но как бы не так: ревность — это когда видишь, как какой-то урод лапает твоё, убирает волосы за ухо, гладит по щеке, прижимает её к своему накачанному телу, целует в лоб... в мой лоб, сука! Все моё! Каждое его прикосновение к Саше было как удар ножом в живот, я стоял в стороне, наблюдая за ними издалека, и чувствовал, как кровь приливает к голове, а кулаки сжимаются до боли в костяшках. Ее кожа, её волосы, её улыбка — все это принадлежит мне, и видеть, как он претендует на это, вызывало во мне первобытный инстинкт: хотелось подойти, оттолкнуть его, заявить права на то, что моё по праву сердца. Но я сдерживался, грыз зубы в тишине, потому что знал: один неверный шаг, и все развалится окончательно.

А она при этом улыбается, блядь, ну как так-то? Ее губы изгибаются в той самой улыбке, которую я привык видеть только для себя, в моменты нашей близости, и это ранило сильнее всего. За последний месяц, за этот безумно страстный месяц, блядь, я забыл про все на свете: про работу, про семью, про обязательства — были только мы вдвоём, сплетённые в вихре желания и эмоций. Каждую ночь я тонул в её объятиях, чувствуя кожу под пальцами, слыша стоны, которые эхом отзывались в душе, и думал, что это и есть жизнь. Я не понимаю, как я жил раньше без неё: те годы казались серой тенью, пустотой, где я просто существовал, а не жил по-настоящему. Она заполнила все пустоты во мне, её запах, смех, тело стали воздухом, без которого я задыхаюсь. А я и не жил до неё, просто плыл по течению, обманывая себя стабильностью. И как только приехал он, она вешается ему на шею, обнимает его, и в этот момент мир для меня потемнел, ревность жгла изнутри, как кислота, разъедая все рациональное.

Нет, она не сказала про свои чувства ко мне, не произнесла ни слова о нас, но я думал... да, блядь, я ведь и сам ничего не говорил, не находил времени или смелости. Был так увлечён ею, её телом, которое отзывалось на каждое моё прикосновение, её стонами, которые музыкой звучали в ушах, что даже не додумался обсудить, решить, что будет дальше. Мы тонули в страсти, не думая о завтра, и это была моя ошибка — наша ошибка. Кто тут урод? Я сам, за то, что позволил всему зайти так далеко без слов, без планов, просто наслаждаясь моментом, как будто он вечен. Теперь эта неопределённость висит дамокловым мечом, и я жалею о каждом упущенном шансе сказать: "Ты моя, и я не отпущу тебя".

За два дня, что он был здесь, я почти не спал, меня сжигала жуткая ревность изнутри, как огонь, который не потушить. Несмотря на то, что за стеной ничего не было слышно — а я знаю, что Саша не очень-то и тихая в постели, её стоны всегда были громкими, искренними, — но сам факт, что он с ней в одной постели, бесил до скрежета зубов. Я представлял их вместе, и эти картинки мучили меня, как кошмары наяву: его руки на её талии, его губы на её коже — моей коже! Я с трудом, с большим трудом сдержался, чтобы не вырвать её из лап этого блондинчика и не набить ему морду, не вломиться в дверь и не заявить: "Она моя, убирайся!". Кулаки чесались, адреналин бурлил в венах, но я знал, что это только усугубит все, сделает меня в её глазах монстром.

Уже два дня её нет, на звонки не отвечает, телефон молчит, как могила, и эта тишина сводит с ума. Позвонил Лене, та сказала, что Саша взяла отгул на пару дней, и в голосе сквозила тревога, но она не стала вдаваться в детали. Ладно, пусть успокоится, обдумает все, переживёт эту бурю эмоций, а когда вернётся, я поставлю её перед фактом, что другого расклада нет, кроме как забить на все и быть, наконец, вместе. Мы слишком долго кружили вокруг да около, пора взять жизнь в свои руки. А я за эти дни разберусь с Надей и нежеланным браком: развод и никаких обсуждений, никаких компромиссов. Вот только как быть с сыном, пока не знаю — Егор, мой маленький герой, он не заслуживает разбитой семьи, и эта мысль грызёт меня, вызывая вину и боль, но я не могу жить во лжи ради него.

Приехав домой, я не застал никого: дверь открыта, вещи разбросаны, выглядело все, словно собирались в спешке, и это вызвало во мне волну тревоги, которая накрыла с головой. Сердце заколотилось чаще, в голове пронеслись худшие сценарии: что-то случилось? Интересно, но не в хорошем смысле — это слово эхом отдалось в пустой квартире, где обычно звучал детский смех. Набираю номер Нади, пальцы дрожат на экране, и каждый гудок кажется вечностью.

— Алло? — испуганный голос на другом конце заставляет меня побеспокоиться ещё сильнее, в нем сквозит паника, которую она пытается скрыть.

— Надя! Как дела? — спрашиваю я как бы невзначай, стараясь звучать спокойно, но внутри все напряжено, как струна.

— Э-э-м....нормально, — мямлит она, и эта неуверенность только усиливает мою тревогу. — Ты как?

— Надя, а вы где? — игнорирую её вопрос, потому что чувствую: что-то не так, воздух в квартире тяжёлый, пропитанный отсутствием.

Что-то не так, я чувствую это кожей, интуиция кричит об опасности.

— Где Егор? — чуть ли не рычу я, голос становится низким, угрожающим.

— Дим, — начинает она, и по её тону мне уже не нравится, что последует дальше, сердце сжимается в предчувствии беды. — Ты только не переживай, все не так страшно...

— Надя, блядь, не беси меня! — прервал я её вопли, гнев накипает внутри. — Я приехал домой, вас нет... где Егор? — зашипел в конце, стараясь не сорваться полностью.

— Мы в больнице, Егор сломал руку, — выпалила она, и эти слова ударили, как молния, мир на миг потемнел.

— Что, блядь? — прорычал я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Надя, твою мать, твоя единственная забота — это Егор, так какого хрена ты за ним не смотришь?

Злость на Надю кипит, но под ней страх за сына, который перекрывает все.

— Не ори на меня! Это просто вывих, и я его мать, мне больнее, чем ему, — огрызается она в ответ, её голос дрожит от обиды и слез.

— В какой вы больнице? — выдыхаю я, пытаясь взять себя в руки.

— В третьей, — обижено бурчит Надя.

— Сейчас буду, — выплёвываю я и отключаюсь, бросаясь к машине.

Разговор о разводе придётся отложить, сейчас это будет невовремя, сын важнее всего. Злость на Надю, за то, что не уследила за сыном, рассосалась по дороге: это ребёнок, да ещё и такой неугомонный, как Егор, с его энергией и любопытством. Перелома действительно не оказалось, просто вывих, врач подтвердил, но сердце сжимается, когда вижу его маленькую прибинтованную ручку, такую хрупкую и беспомощную. А Егору это даже нравится, он улыбается сквозь слезы, попросил намотать и на другую ручку эту белую штуку, называя её "броней". Мой герой, мой маленький воин, и от этой мысли тепло разливается в груди, смешанное с любовью и гордостью.

Месяц пробыл дома, не мог по-другому: если бы не сын, давно бы вернулся к Саше, сорвался бы в отель, чтобы обнять её, сказать все, что не сказал. Я ей больше не звонил, как и она мне, и эта пауза нужна нам обоим, чтобы остыть, подумать, осознать. Я понял, что не жить мне дальше без неё: каждый день без её голоса, без её прикосновений — это пытка, пустота, которая пожирает изнутри. Надеюсь, ей хватило этого времени, чтобы понять, что ей тоже не жить без меня, что наша связь сильнее всего. Я знаю, что она меня любит, сама призналась, когда ссорились возле ворот, её слова эхом звучат в голове, давая надежду.

Про развод Надя сама заговорила, но на моё быстрое согласие отреагировала бурно: крики, слезы, обвинения в предательстве. Я понял, что она лишь хотела напугать меня этим, вызвать ревность или внимание. За месяц я к ней ни притронулся, спали в разных комнатах, и эта дистанция только подтверждала: любви нет. Без скандала не обошлось, она швыряла вещи, рыдала, но в итоге до неё дошло, что нет никакой любви, или она сделала вид, чтобы сохранить достоинство. Но согласилась, что развод — это лучше, чем жить с человеком, который тебя не любит, и мы разобрались, подписали бумаги, оставив только формальности.

Связь держу только с Гришей, он утверждает, что в отеле все хорошо, по крайней мере, так ему говорит Саша, и её имя в его словах вызывает во мне волну тоски. Слушание по поводу развода будет через два дня, после этого я сразу поеду к моей женщине, я уже очень сильно по ней соскучился, представляю её лицо, глаза, и это даёт силы. К тому же с Егором все хорошо, он поправляется, могу ехать со спокойной душой, зная, что он в безопасности.

Утро. Звонок с незнакомого номера прерывает тишину, я отвечаю рассеянно, но то, что слышу в трубке, заставляет сердце уйти в пятки. По спине проходит холод, как ледяной ветер, руки затряслись, телефон едва не выскользнул из пальцев. Голос на том конце, незнакомый и официальный, сообщает новости, которые переворачивают мир: о Саше, об аварии, о больнице. Это заставляет меня испытать огромное чувство страха: страха потери, который сжимает горло, страха недосказанности, где все слова, что я хотел сказать, повиснут в воздухе, страха одиночества без неё, и ещё невыносимую боль, которая разрывает грудь, как будто часть меня оторвали. Я не могу дышать, мир кружится, и единственная мысль: "Только не она, только не сейчас".