Глава 63: Бесконечность

Дима

За стеклом на большой больничной кровати лежит маленькое, изувеченное тело, которое не шевелится, не дышит самостоятельно, и эта картина разрывает мне душу на части, вызывая волну отчаяния, которая накатывает с такой силой, что кажется, я сам вот-вот перестану дышать. Вокруг неё пикающие аппараты, мерцающие экранами с кривыми линиями, капельницы, медленно капающие жидкость в её вены, изо рта торчит какая-то трубка, помогающая лёгким работать, маленькая ручка перебинтована до плеча, на лице красные маленькие порезы, как следы от разбитого стекла, голова наполовину в бинте, а глаза закрыты, словно она спит глубоким, непробудным сном.

Господи, поменяй нас местами, забери меня вместо неё, потому что видеть её такой беспомощной, такой хрупкой, это хуже любой пытки, которую я мог представить. Моё сердце колотится в груди, как молот, каждый удар отзывается болью, и я прижимаюсь лбом к холодному стеклу, шепча про себя молитвы, которых никогда не знал, просто умоляя судьбу дать ей шанс, дать нам шанс.

— С ней все будет в порядке, — слышу голос издалека, и он прорезает туман в моей голове, заставляя меня вздрогнуть.

Вытираю слезы, которых даже не заметил, они просто текут по щекам, горячие и солёные, и поворачиваюсь, чувствуя, как гнев и отчаяние смешиваются внутри в ядовитый коктейль.

— Миша! — беру его за шиворот рубашки и припечатываю к стене с такой силой, что его спина ударяется о бетон, а я шиплю ему в лицо, готов разорвать его на куски за то, что он здесь, за то, что он был частью её жизни. — Это ты? Ты был за рулём? — мои глаза горят яростью, кулаки сжимаются, и я едва сдерживаюсь, чтобы не ударить.

— Успокойся! — отталкивает меня он, и в его голосе сквозит раздражение, смешанное с усталостью. — Нет, не я. Она сама была за рулём, — отвечает и поправляет рубашку, стараясь сохранить достоинство, но в его глазах мелькает тень вины.

— Что случилось? Она же хорошо водит? — прищуриваюсь я, пытаясь осмыслить, потому что Саша всегда была осторожной, её движения за рулём уверенные, как и во всем, что она делает.

— Что конкретно, никто не знает. В машине она была одна. По заключению специалистов, она потеряла контроль, и машина врезалась в дерево, хорошо так врезалась. Повезло, что не со стороны водителя, — он говорит, а я представляю это в голове: визг шин, удар металла о ствол, стекло, разлетающееся осколками, и её тело, брошенное вперёд, — и меня трясёт ещё сильнее, по телу пробегает холодный озноб, а в горле встаёт ком, не дающий вздохнуть.

— Она как? — не отрывая взгляд от Саши, которая находится по ту сторону стекла, спрашиваю я, и мой голос звучит хрипло, надломлено, потому что страх за неё переполняет меня целиком.

Я только приехал, одна из медсестёр проводила меня до реанимации и позволила постоять по эту сторону, её сочувственный взгляд на миг тронул меня, но сейчас все, что имеет значение, — это она, за этим стеклом, в мире, куда я не могу войти. Обещала, что врач скоро придёт и ответит на мои вопросы, но каждая минута ожидания кажется вечностью.

— Уже хорошо. Не знаю, где она купила эту машину, обязательно выясню, но подушка безопасности ударила слишком сильно, таким образом, сломанные ребра пробили лёгкие, дышать самостоятельно пока не может. Головой ударилась, но не сильно, лёгкое сотрясение. И множество мелких порезов от разбившегося стекла, — проговорил он, и каждое слово падает, как камень, усугубляя мою боль, заставляя представлять, как она страдала в тот момент.

— Ясно. Спасибо. Спасибо, что позвонил, — так и не повернувшись к нему, сказал я, потому что, несмотря на ревность, которая все ещё тлеет внутри, я благодарен за этот звонок, который вытащил меня из оцепенения.

— Я бы не звонил, — вдруг выдаёт он, и в его тоне сквозит горечь. — Но... — тут я поворачиваюсь к нему, чувствуя, как напряжение нарастает.

— Что? — встревоженно спрашиваю я, сердце замирает в предчувствии чего-то важного.

— Я все знаю... про вас, — говорит он, глядя в мои глаза как-то обвинительно, и этот взгляд пронизывает насквозь, вызывая волну вины и вызова.

— Все? — уточняю я, стараясь звучать спокойно, но внутри все бурлит.

— Да, все, даже про вашу связь ещё тогда, хотя и так подозревал. По вашим взглядам было ясно, что между вами нечто большее.

Я хотел спросить, что дальше, как он намерен поступить, но...

— Она беременна… от тебя, — оглушает он меня, и эти слова эхом отдаются в голове, мир на миг останавливается, а я чувствую, как кровь отливает от лица.

— Что с ребёнком? — первое, что я спросил, сделав шаг к нему, потому что страх за эту кроху, за наше будущее, перекрывает все. — И откуда ты знаешь? — прищуриваюсь, пытаясь осмыслить.

— Врач посвятил, с ребёнком все хорошо, была угроза выкидыша, но врачи успели его спасти.

— Ребёнок мой? — спрашиваю я, хотя в глубине души уже знаю ответ, но хочу услышать подтверждение.

Даже если нет, мне все равно: в первую очередь, это её ребёнок, часть её, и я приму его как своего.

— Да, твой. Срок восемь недель, я тут точно ни при чем. Мы давно уже не...

— Я понял! — рычу я, не желая слышать этого, потому что детали их отношений ранят меня, как нож. — Я могу к ней зайти?

— Сегодня нет, это реанимация. Завтра её переведут в палату, и тогда можно будет. Можешь идти отдыхать, я так понимаю, ты ехал издалека, и, наверное...

— Я никуда не пойду! — перебил его я, голос твёрдый, как скала.

Я теперь не отойду ни на шаг от неё, буду здесь, охранять её, ждать, сколько потребуется.

— Как хочешь. Я сообщил её родителям и Лене, она скоро будет. А родители только завтра подъедут, — посвятил он меня, и в его словах сквозит забота, несмотря на все.

— Хорошо, — кивнул я и вновь припал к окну, мысленно прося Сашу не сдаваться, держаться за нас, за нашу любовь, которая сильнее любой беды.

Лена нашла меня на ступеньках больницы, где я сидел, уставившись в пустоту, пытаясь собрать мысли.

— Дим! Боже, ты плачешь, что с ней? — испуганным голосом спрашивает Лена, её глаза полны тревоги, а руки дрожат.

Плачу? А, да, глаза покрыты пеленой, щеки мокрые от слез, которые я даже не пытаюсь скрыть, и мне пофиг, что это всем видно: моя любимая лежит бездвижно за толстым стеклом, и это ломает меня изнутри.

— Говорят, опасности нет, — отвечаю я, затягиваясь сигаретой, дым обжигает горло, но не заглушает боль.

— Дима, — Гриша похлопал по плечу, его прикосновение тёплое, поддерживающее.

— Вы знали, что она ждёт ребёнка? — спрашиваю я этих "общих, близких" друзей, чувствуя, как голос дрожит от эмоций.

— Чтоооо? — глаза у Лены полезли на лоб, она ахает, прижимая руку ко рту.

— Нет, мы не знали, — спокойным тоном ответил Гриша, но в его глазах мелькает удивление.

— Ребёнок, он?... — дрогнувшим голосом спрашивает Лена, её лицо бледнеет от страха.

— Нет, слава богу, успели вовремя, — мотаю головой, и облегчение в моих словах смешивается с собственной тревогой.

— Фух, — вздохнула с облегчением Ленка. — Как она?

— Без сознания, неизвестно, когда очнётся.

Они побыли немного ещё в больнице, обнимая меня, пытаясь подбодрить, а после уехали, обещав, что завтра зайдут. Я просидел всю ночь возле реанимации, не смыкая глаз, слушая писк аппаратов через дверь, и каждую минуту мысленно разговаривал с ней, рассказывая о нашей будущей жизни.

А утром, как только Сашу перевели в палату, я сел с ней рядом, взял её маленькую ручку в свои ладони, чувствуя её холод, и больше не отходил от неё, пока меня не отвлёк женский голос.

— Извините?

Я поворачиваю голову, вижу мужчину в возрасте и узнаю в нем отца Саши, виделись как-то у общежития. Значит, женщина — её мама, с глазами, полными слез и тревоги.

— Здравствуйте, — ворвался в палату Миша, его присутствие неожиданно, но в этот момент я рад, что он здесь.

— Вас здесь слишком много, — недовольным голосом говорю я, потому что воздух в палате тяжёлый, а ей нужен покой.

— Что? — возмущается женщина, её брови сходятся в гневе.

— Милая, он прав... — говорит мужчина, кладя руку на её плечо.

— Я вам объясню все, — сказал Миша, и все вышли из палаты, оставив меня наедине с ней.

Ворвались толпой, блядь, моей малышке нужен воздух, она дышит за двоих, и эта мысль вызывает во мне защитный инстинкт, сильнее всего на свете.

Самые ужасные сто шестьдесят восемь часов в моей жизни: семь дней моя девочка лежит, как неживая, только пиликанье этих приборов даёт знать, что она жива, её сердце бьётся, и наш ребёнок в безопасности. Врач говорит, что все в порядке, это только вопрос времени, когда она очнётся, но каждая минута ожидания тянется, как вечность, полная страхов и воспоминаний. Уже даже самые мелкие порезы затянулись, оставив лишь розовые следы, но она все ещё не открывает глаза, и это сводит меня с ума.

Марта, мама Саши, все время пытается меня накормить, принося домашнюю еду в контейнерах, её забота трогает, но у меня кусок в горло не лезет, аппетит пропал от тревоги. Но есть нужно, мне нужны силы: когда моя девочка очнётся, я не должен грохнуться в голодный обморок, я должен быть сильным для неё, для нас. Отношения между мной и родителями Саши быстро наладились, видимо, Миша рассказал им все и в красках, без прикрас, и они приняли меня, увидев мою любовь в глазах.

Лена с Гришей каждый день приезжают, все пытаются отправить меня отдохнуть, их голоса полны заботы, но я отказываюсь. Нет и ещё раз нет: я пойду отдыхать, и вдруг по закону подлости она очнётся, а меня нет, и эта мысль невыносима.

Ее родители остановились в "Орхидее", днём сидят в больнице, обмениваясь историями о Саше, ночью уходят в отель, и так неделю уже, их присутствие даёт мне силы, напоминая, что мы не одни.

В привычном уже графике помыл лицо холодной водой, которая бодрит и прогоняет сон, вышел покурить, чувствуя, как никотин успокаивает нервы, и выпил двойной кофе из автомата, горький и крепкий. И вот опять сижу возле кровати и держу холодную ручку моей малышки, перебирая пальцами её кожу, шепча слова любви. Как вдруг её пальчики зашевелились в моей ладони, я поднял голову, сердце замерло. Нет, не померещилось: моя девочка смотрит на меня своими карими глазками, полными удивления и слабости, и в этот момент мир оживает, слезы радости наворачиваются на глаза, а я улыбаюсь, сжимая её руку крепче.