Глава 64: Признания

Саша

Пытаюсь открыть глаза, но веки кажутся тяжёлыми, как свинцовые, и перед ними плывёт туманная пелена, через которую проступает белый потолок, такой стерильный и холодный, что от одного вида по телу пробегает озноб. Тело ломит так, будто все кости сломаны, каждая мышца ноет от глубокой, пульсирующей боли, которая распространяется от кончиков пальцев до макушки, но головная боль просто адская, она перекрывает остальные ощущения, словно молот бьёт по вискам без остановки, заставляя меня стонать про себя. Стараюсь моргать чаще, чтобы туман рассеялся, и постепенно мир обретает очертания: белые стены, запах антисептика, тихий писк аппаратов где-то рядом. Чувствую, что кто-то держит крепко мою руку, его ладони тёплые, надёжные, и это прикосновение становится якорем в этом хаосе боли и непонимания. С трудом поворачиваю голову в сторону моей левой руки, каждый миллиметр движения даётся с усилием, и вижу его — Диму. Его бледная кожа так выделяется на фоне его почти черных волос и небольшой бороды, которая словно забыла, что такое бритва, делая его лицо ещё более уставшим и осунувшимся. Он держит мою руку в своих тёплых ладонях прямо у своих губ, глаза у него закрыты, и он периодически нежно целует тыльную сторону ладони, словно это единственное, что удерживает его от падения в пропасть.

Это что, сон? Или я все ещё в каком-то бреду? Сердце замирает от смеси радости и недоумения: почему именно он здесь, у моей больничной койки, в этой палате, полной запаха лекарств и страданий? Воспоминания накатывают обрывками — дорога, внезапная слабость, туман перед глазами, — но они расплываются, не давая собраться в единую картину. Пытаюсь что-то сказать, но из горла вырывается только хрип, потому что у меня что-то во рту, какая-то трубка, мешающая дышать и говорить, и я шевелю пальцами руки, которую держит Котов, пытаясь привлечь его внимание. Он в тот же миг открывает глаза, они красные и уставшие, полные такой усталости, что мне становится больно за него, и в них вспыхивает искра надежды.

— Саша? Ты проснулась, слава Богу. Сестра-а-а!!! — кричит он в сторону двери, его голос срывается от эмоций, полный облегчения и страха, который ещё не ушёл.

Он гладит меня по щеке нежно, пальцы дрожат, глаза у него блестят от слез, которые он не пытается скрыть, и смотрит на меня так, словно я сияю, как герой из всем известного фильма, как самое ценное сокровище в его жизни. Заходит медсестра и мужчина, видимо, врач, в белом халате, с серьёзным выражением лица, и я не могу шевелиться, все болит так сильно, что даже дыхание даётся с трудом.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает мужчина, подходя ближе, а у меня взгляд перебегает с предмета на предмет: аппараты, капельницы, бинты на моей руке — ничего не понимаю, паника накатывает волной.

Мычу что-то нечленораздельное, пытаясь выразить замешательство и боль, но слова не выходят.

— Болит что-то? Можете просто моргать, — говорит он мягко, и я моргаю, подтверждая, что да, болит все.

— Мы сейчас дадим обезболивающее, вы просто потерпите чуть-чуть. Через несколько часов вы сможете говорить и шевелиться, вы неделю были без сознания, это нормально. Очень хорошо, что вы пришли в себя, у вас чудесный ангел-хранитель, а может, у вашего ребёнка, — что-о-о? У меня глаза на лоб лезут, я смотрю на Диму, но он внимательно слушает врача, его лицо напряжено. Что этот мужчина несёт? Ребёнок? Это невозможно, это какая-то ошибка, и страх сжимает сердце, смешанный с недоуменным шоком.

— Отдыхайте, я через час зайду, — сказал врач и вышел, оставив меня в вихре мыслей.

Котов садится на стул и берет опять мою наполовину перебинтованную руку, его прикосновение такое нежное, что на миг боль отступает.

— Я так испугался, пока сюда ехал, я чуть с ума не сошёл, боялся, что я потеряю тебя навсегда, не успев сказать, как я тебя люблю, — проговорил он, его голос дрожит, полный искренности и боли, которую он пережил.

Я, наверное, брежу, это скорее всего из-за лекарств, которые мне только что вкололи, потому что его слова звучат как из мечты, которую я лелеяла годами.

— Я больше не отпущу тебя ни на секунду, ни тебя, ни нашего ребёнка.

Ребёнок? И этот туда же, я под лекарствами или все вокруг сошли с ума? Замешательство накатывает сильнее, сердце колотится, как сумасшедшее, и я пытаюсь осмыслить, но мысли путаются.

— Почему ты села за руль? — спрашивает он, а я не могу ответить, у меня эта фигня во рту, поднимаю руку, собираясь вытащить это, потому что отчаяние переполняет.

— Нельзя, потерпи, — говорит Дима, и, сжав мою руку, возвращает на кровать, его глаза полны заботы. — Я сейчас вернусь, я очень быстро, надо сказать всем, что ты очнулась, — он выходит из палаты, а я остаюсь с роем мыслей в голове, которые кружатся, как вихрь: авария, ребёнок, Дима — все это кажется нереальным, но боль в теле напоминает, что это правда.

Не знаю, сколько времени прошло, казалось, вечность, пока зашёл врач и вытащил эту хрень изо рта, облегчение разливается по телу, хотя горло все ещё болит.

— Пить! — еле слышным хриплым голосом говорю я, медсестра даёт мне воды, перед этим чуть-чуть приподняв, и прохладная жидкость смывает сухость, возвращая немного сил.

— Все хорошо? — спрашивает врач.

— Да, спасибо, — киваю я. — Что случилось? И какой ещё ребёнок? — у меня миллион вопросов, они роятся в голове, требуя ответов.

— Вы попали в аварию, а ребёнок — ваш ребёнок, вы беременны, восемь недель. Остальное скажет вам ваш молодой человек.

Все вышли из палаты, оставив меня в шоке: беременна? Восемь недель? Это значит... Дима? Мир кружится от этой новости, радость смешивается со страхом, слезы наворачиваются на глаза от переполняющих эмоций.

— Дима? — смотрю я на него в ожидании ответов, когда он возвращается.

— Да, красавица, ты попала в аварию, машина в хлам, ты чудом осталась жива, как и наш малыш. Больше пострадали твои лёгкие из-за подушки безопасности, и ты сильно ударилась головой.

— Я беременна? — шепчу я, все ещё не веря, рука невольно тянется к животу.

— Ну да, ты что, не знала?

— Нет, я что-то не обратила внимания на отсутствие месячных, — опустила голову и задумалась, вспоминая усталость, тошноту, которую списывала на стресс, и теперь все встаёт на места, вызывая волну тепла и трепета.

— Ты почему за руль села?

— Я к врачу ехала, мне было… теперь ясно, что со мной было: слабость, головокружение, все признаки.

— Почему не остановилась, если тебе было плохо?

— Я хотела, я собиралась и… очнулась тут уже, — воспоминания о том моменте вызывают страх, тело дрожит от пережитого.

— Хорошо, что с вами теперь все в порядке, я больше за руль тебя не пущу, — его голос твёрдый, полный решимости защитить.

— Почему ты здесь, Дима? — игнорирую его высказывания, потому что главный вопрос жжёт внутри. — Как вообще ты тут оказался?

— Мне Миша позвонил.

— Миша? — удивление накрывает.

— Да, когда тебя привезли на скорой, в твоём журнале вызовов его номер был последним. Он позвонил после твоей операции, когда врач сказал, что с ребёнком все в порядке. Я приехал сразу, я не знал про ребёнка, Миша сказал, как и то, что он не его, так как вы давно уже не были вместе…

— Можно? — прерывают наш разговор вошедшие Лена с Гришей. — Ты как, милая? — присаживается она на стуле, который вежливо освободил Дима, её глаза полны слез и заботы.

— Нормально, — слегка улыбаюсь я, чувствуя тепло от их присутствия.

— Ты здорово нас напугала, Миша с твоими родителями уже едут.

— Я рад, что ты в порядке уже, — говорит Гриша, и они с Котовым выходят из палаты, давая нам пространство.

— Как ты умудрилась? Почему не сказала, что беременна? — спрашивает Ленка, её рука сжимает мою.

— Я сама не знала, не понимаю, как я могла не понять, видимо, голова была забита не тем: работой, эмоциями, всем этим хаосом.

— Это ребёнок Димы, да?

— Выходит, что так, — шепчу я, и мысль о малыше вызывает волну нежности.

— Он от тебя не отходил всю неделю, я видела, как он плачет, пока курит, не спал почти, нормальной еды не ел. Я точно могу сказать, что его чувства к тебе настоящие и реальные, — она говорит, а у меня слезы по щекам текут от этой картины, от осознания его любви.

— Надо было мне забеременеть и попасть в аварию, чтобы он понял. Знала бы, сделала это раньше, — начинаю смеяться сквозь слезы, и Лена вместе со мной, наш смех разряжает напряжение.

— Дурында, — с улыбкой говорит она, — больше так не делай, пожалуйста, хорошо?

— Хорошо.

Заходят парни, и Гриша говорит, что им пора.

— Мы к тебе ещё зайдём, — говорит Лена.

— Выздоравливай! — улыбается Гриша, и они уходят, оставив нас наедине.

— Тебе что-то нужно? Может, хочется что-нибудь? — спрашивает Котов, гладя меня по голове, его прикосновение такое ласковое.

— Нет, спасибо.

— А он ничего не хочет? — спрашивает он, положив руку на живот, и это жест вызывает во мне бурю эмоций: нежность, страх, любовь.

— Опыт подсказывает? — не подумав, спрашиваю я, и он меняется в лице, тень боли мелькает в глазах.

— Слушай… — начинает что-то говорить, но я прерываю.

— Как вообще ты объяснял ей твоё отсутствие? — любопытство и ревность смешиваются внутри.

— Мы разводимся, — выпаливает он, и эти слова оглушают меня.

— Что? — выпучиваю глаза, не веря.

— Да.

— Котов, пожалуйста, не надо, я не хочу быть той, кто разрушает чужие семьи, — прошу его, вина накатывает волной.

— Она сама предложила. Я поехал домой, чтобы поговорить с ней о разводе. Я решил развестись, даже если ты не захочешь быть со мной. Но она сама предложила, сказала, что больше не может и не хочет жить с человеком, который её не любит.

— А как же сын? — сердце сжимается от мысли о ребёнке.

— Останется с ней, и я смогу брать его, когда захочу. Слушание должно было быть на прошлой неделе, но я перенёс его на неопределённый срок, не хотел оставлять тебя. Я договорюсь на этой неделе. Остался один вопрос только, — он смотрит в мои наполненные слезами глаза, — почему ты плачешь? Тебе нельзя волноваться.

— Не знаю, наверное, гормоны уже, — я всхлипываю, и он вытирает слезы с моих щёк нежно, как ребёнка. — Какой вопрос? — спрашиваю я.

— Что?

— Ты сказал, что остался один вопрос.

— Ах да. Вопрос, — он пару секунд молчит, собираясь с мыслями. — Я хочу быть с тобой всегда, я тебя люблю, Саша, и я надеюсь, что ты дашь мне шанс. Прости, что я был таким трусом, прости, что не сказал тебе этого раньше, прости за все…

— Дим, — перебиваю его я, слезы текут сильнее от его слов, — я мечтала услышать эти слова с тех пор, как тебя встретила, и в том, что мы потеряли столько времени, есть и моя вина, я тоже та ещё трусиха: если бы я сказала о своих чувствах, может, все было бы по-другому. Но ты не должен ни о чем жалеть, у тебя есть прекрасный сын, значит, все было не зря.

— Да, это точно, это единственное, о чем я не жалею. Так что? Будем ждать рождения нашего ребёнка вместе?

— Конечно, да, — он меня приобнял и поцеловал, его губы такие тёплые, полные любви, но боль в рёбрах пронзает насквозь. — Ааййй, — вырвалось у меня.

— Прости, прости, не удержался, — прошептал он и начал расцеловывать меня осторожно, каждый поцелуй как обещание будущего, полного счастья.