Глава 12

Фиолетовое платье из шамши, облегающее меня, как перчатка, выбрал Кид. Сказал, строго и со вкусом. Если кому-то нравятся ручки от тазика, торчащие по бокам, то я была неотразима! Конечно, мамуля икнула от восторга. Отчего же еще?

— Добрый день! — заорала я, не спустившись окончательно в обеденный зал персон эдак на триста. — Все приперлись пожрать за счет семьи Одаль?

Кто-то ахнул. Кто-то встал, бросив салфетку.

— Кстати, еда от-вра-ти-тель-на-я! Дорого — не значит вкусно! Правда? — ухватив бокал с подноса официанта, я заглянула в лицо полной даме с высокой прической. Жемчуг в ушах и шее гремел, как град по жестяной крыше. — Вы что любите кушать?

— Самбуны, — пролепетала дама.

— Вот! Рубленое мясо вилорогой антилопы, с зеленью, завернутое в листья арпунии, в кляре! А это что? Есть тут самбуны?

— Простите, миледи, самбуны — это низкая кухня, — высокий мужчина в шитой золотом ливрее надеялся меня смутить.

— Низкая, значит — вкусная? Обильная? Сытная? Господа, а не зажрались ли вы, делая вид, что вам нравятся вот эти кислые лепестки из мальков, пресный паштет из жуков, костлявые птички и сухие чешуйки с хвоста крысюков? Или вы воображаете, что жрете кредиты?

— Нанни, ты пьяна! — Подскочила мамаша.

— Мама, да ни в одном глазу! — не объяснять же, что меня несет от волнения? — Господа, кто из вас ел милийскую лапшу? Лапшу с черными древесными грибами, яйцом, жемчужным горошком и прениксами? С кисло-сладким соусом?

— Я ел! — Осанистый мужчина в середине стола встал одернул мундир и подкрутил усы. — Никакое фрикасе из улиток и рядом не стояло!

— Вот! В подвале торгового центра можно наесться от пуза за два кредита. А тут — остаться голодной за двести! Это бесчестно, господа! Это… возмутительно! Это негуманно, в конце концов!

Вокруг меня зажужжали репортерские дроны. Писаки спешно строчили сенсацию века. Ниневия Одаль обличает роскошь и звездный стиль жизни! Спешите видеть!

* * *

— Что за бред? — начальник полицейского участка отбросил газеты в угол. — Дура и шлюха ратует за умеренность, созидание, справедливость и равные возможности?

— Лозунги хорошие, — подал плечами подчиненный. — Людям очень нравятся.

— Какой секретарь, такие и лозунги, — начальник сделал нетерпеливый жест кистью. — Не сама же она это придумала! Выяснили, что за клоуны приехали вместе с ней?

— Конечно. — На стол легла папка. — Мертвецы, нэр. Погибшие два месяца назад. Живых там, согласно отчетам, не осталось. Астероид законсервирован ввиду полной выработки.

Начальник смерил шутника тяжелым взглядом и брезгливо достал лист пластика.

— Образование, здравоохранение? Социальная справедливость? Она знает такие слова?

Подчиненный хмыкнул.

— Она подала иск в городской суд Селестри. Иск принят к производству.

— Пф-ф, кто-то наступил ее химере на лапку? Дело на сто кредитов?

— Нет. Убийство восьми сотен рабочих и оставление в опасности полутора сотен каторжников, на разрушенном добывающем астероиде без помощи. Целая полоса во вчерашней газете.

— М-мать! Дай сюда! — начальник схватил папку.

* * *

— Нанни! Нанни! — кто-то тихонько звал меня, мешая досмотреть крайне увлекательный сон.

— М-м-м? — просыпаться быстро и вскакивать еще быстрее было приютской привычкой. Не успеешь — не умоешься, и твою булку сожрут те, кто был шустрее. Я села и моргнула. Пижама, очень закрытая и приличная, позволяла не стесняться ни папы, ни мамы, ни журналистов, если просочатся. Любовнику бы, наверное, не понравилось, но что я понимала в любовниках? Ровным счетом ничего.

— Нанни! — на кресле рядом обнаружилась мамуля. С черными патчами под глазами, с полотенцем на голове. — Нам надо срочно поговорить!

Видеть мамулю, всегда подтянутую, накрашенную, с идеальным персиковым цветом лица, в таком виде мне еще не приходилось.

— Через полчаса в кабинете отца на тридцать пятом этаже!

Ы-ы-ы-хы-хы-хы! Я рухнула головой в подушку. Целых полчаса можно было спать! Доехать на лифте реально за пять минут. Нельзя было сообщение послать в семейный чат? Вчера мы с Робином его читали вслух и ржали, как кони. Обед я сорвала, а бал проигнорировала, некогда было, Кид пресс-конференцию организовал, отвечала на вопросы журналистов и многочисленных родственников. Между обычным балом и необычной пресс-конференцией гости выбрали вторую, в зал их, как сардин в банку набилось.

Через полчаса, чистенькая, умытая, в домашнем мягком трикотажном костюме из брюк и водолазки (горничные головы сломали, пока нашли, но у Нанни и такое было), тихо вошла в кабинет отца. Наверное, в детстве Нанни здесь ругали за шалости. Меня не ругали, поэтому я оценила и красоту полированной бело-голубой столешницы из морского камня, и удобное кресло с высокой спинкой, и ряды раритетных бумажных книг на полках, поблескивающих золочеными переплетами.

— Вы намерены так рано нас покинуть? — Спросил папа у кого-то перед столом. Мама, уже при полном параде, стояла у стеклянной стены и смотрела на дворец собраний.

— Да. Знаете, очень переживаю за жену и должен скорее проверить ее самочувствие.

— А что не так с моим самочувствием? — Я положила руку на спинку второго кресла перед столом.

— Видишь ли, дорогая, тебя укусил пустынный скорпион и ты сейчас лежишь в лихорадке в Сердце Пустыни, — невозмутимо ответил папа.

— Правда? Когда? Какие меры приняли? — Я спокойно села. — Или без помощи бросили?

Кресло развернулось, и я увидела перекошенную физиономию своего мужа.

— Это не моя жена.

— Этот человек врет, — мы произнесли почти одновременно.

— Лорд Винкемайер! Это дурная шутка! — Вскочил мой супруг.

— Пап, мам, я желаю развестись. — Я внимательно осмотрела свои ноготки и крутнулась в кресле. — Хватит уже делать вид, что все в порядке. Вы выпотрошили уже его планетку? Или ученые три месяца зря тратили наши денежки?

— Кто эта девушка? — взревел Аринель.

— Наша дочь, мерзавец! — повернулась к нам пылающая негодованием мамуля.

Все, можно больше ничего не говорить, и смотреть увлекательнейшее представление «Не тронь мою детку». Пожалуй, я даже зауважала леди Одаль. Она бы и рогоноса затоптала в порыве праведного гнева.

— Это не моя жена и не ваша дочь, — упорствовал подозреваемый в самых страшных грехах.

Я вызвала горничную и дала ей шепотом поручение. Нам принесли кофе и сверток, замотанный в шарф. Кофе пришелся кстати, папа кофейник вниманием не обошел, пока мама мочалила зятя. Дождавшись паузы, я отбросила шарф и предъявила позаимствованный кинжал. Он мне ужасно нравился, и я не стала его продавать.

— Вот кинжал, который я прихватила из вашего дома, опасаясь обвинений в обмане. Могу описать спальню, где происходило физическое закрепление брака. Единения сердец, созданных друг для друга, не произошло. Увы. Могу описать кровать, стены, окна. Вашей женой я пробыла ровно сорок минут. Считаю, вполне достаточно для первого брака. Требую развода! Согласна на метальное сканирование. Пусть кто-то другой переживет боль, которую я перенесла.

— Дорогая! — всхлипнула мама.

Папа с большим интересом изучал кинжал, а муж сжигал меня глазами. Очень хотелось показать ему язык, но я сдержалась.

— Думаю, законники могут приступить к процедуре развода. Мучить дочь мы не привыкли. У нас другие развлечения в приоритете.

— О, нет, развода не будет! — мгновенно успокоившись, заявил наглец. — Я не позволю вышвырнуть меня за дверь, как попрошайку! Если это моя жена, а судя по всему, так и есть, то я желаю знать, сколько у вас дочерей. Или семья Одаль имеет запас незарегистрированных клонов, чтоб расправляться с неугодными зятьями?

«Не знает», — поняла я по возмущенному лицу папы. Выражение лица мамы было более сложным. Задумчивым.

— Вы сами видели генетическую карту Ниневии перед подписанием договоров! Ни о каких двойниках, подменах, клонах речи быть не может! Достаточно простого анализа! — разгневался папа.

— Видел. Но я также знаю, что Ниневия сбежала с Ассаи-Сханом и вынашивает сейчас его ребенка.

Папа с мамой переглянулись, а я пожала плечами. Мы это и предполагали.

— Пройдемте в клинику! — распорядился отец.

Окруженные телохранителями, в угрюмом молчании, мы спустились на пятнадцатый этаж. Разумеется, у семьи Одаль была собственная клиника, не будут же они пользоваться услугами непроверенных специалистов.

Грустно втянула ноздрями знакомый запах озона, перегретого пара, дезинфицирующих средств. Все больницы пахнут одинаково. Работать хотелось до зудящих кончиков пальцев.

Лаборантка моментально организовала забор крови.

— У нас тоже возьмите! А то бен-Разах придумает, что тестя и тещу ему тоже подменили!

Через полчаса, проведенных в чтении просветительских плакатов, развешанных в холле клиники, я была крепко обнята обоими родителями. Кровными, как показал анализ. Гнусные инсинуации были отметены, Аринель втоптан в грязь.

— Но у меня есть видео! И координаты! Я покажу! — крикнул Аринель.

— Кого интересуют ваши подделки? Детка, ты желаешь подать на бывшего мужа в суд? — Мама ласково погладила меня по руке. — Клевета, дурное обращение, оставление в опасности, сокрытие реальных фактов, фальсификация видеоматериалов…

Мама недвусмысленно намекала на возмещение ущерба.

— Да!

Почему нет? Половину планеты, доставшуюся при разводе, пристрою к чему-нибудь. Из песка, кажется, стекло делают. А если этот песок неподходящий для стекла, отолью стометровую статую мужа и поставлю на своей половине планеты. Не все мне слезами обливаться и экономить каждый кредит.

— Я хочу поговорить с женой! Наедине!

Но я не хотела. Не больно-то он много со мной разговаривал раньше.

Поэтому мамуля обняла меня и вытащила из клиники, не дожидаясь окончания фразы. Насколько я знала про разводы, сначала назначают срок на примирение. Но это на Иррайе. Не будет никакого примирения после того, что он сделал. Как сделал. Думаю, у семьи Одаль свои законники и свои законы, полностью адаптированные для блага семьи. Они этого мужа на фарш перемолотят. Ну, и мне кое-что перепадет, я же настоящая Одаль-Винкемайер! У меня даже анализы есть!

Язык я все-таки показала. Себе в зеркало, когда захлопнула дверь апартаментов. Чтоб не выглядеть такой довольной.