Глава 22

Выпутываюсь из чёртового платья. Собираю все углы и твёрдые выпуклости раковины, стиралки и душевой кабины. Скатываю чулки, наставляя ногтями стрелок на тонком нейлоне и царапин на ногах. Мне так жарко, что впору залезть в морозилку.

Завожу руки за спину, чтобы расстегнуть лифчик, и цепенею, потому что стучат во входную дверь.

Опознавательно. Без грохота, но и без робости. Разве что гораздо более настойчиво. И всё равно знакомо до невыносимой боли, которая скручивает меня, заставляя согнуться пополам.

Каждый удар в дверь подкидывает дров в мой костёр, на котором мне тлеть при жизни, а не в каком-то там тухлом аду после смерти. Распрямляюсь, скрипя зубами, и иду на непрекращающийся стук, ступая босыми ногами по прохладной плитке и ламинату, которые с каждым шагом превращаются в раскалённые угли.

Распахиваю дверь.

Мы с Владом зеркально упираемся рукой в косяк: я — чтобы не рухнуть, он — наверное, чтобы не придушить меня.

Влад часто дышит, как будто пробежал стометровку на пределе возможностей. Я же вообще не могу дышать и хватаю воздух ртом, как подыхающая на суше рыба.

— Всё, Влад. Точка. — Ворочаю языком, который хочется выхаркать, чтобы освободить проход для дыхания.

— А как же последнее желание? В нём даже приговорённому не отказывают, — сипло и с расстановкой проговаривает он и напирает, закрывая дверь. — Тем более желание дамы для мужчины — закон.

Я отшатываюсь. Мне противопоказана его близость. Я не могу ей сопротивляться. Особенно сейчас, когда я самоуничтожена в хлам.

Влад скидывает пуховик и наступает.

— Хочешь жёстче и с фантазией? — Он сгребает меня как попало и прёт в спальню. — Будет тебе жёстче и с фантазией.

Я пинаюсь и молочу его по руке, которой он удерживает меня поперёк живота, пока сам врубает свет, сдирает с кровати покрывало и сбрасывает на пол подушки. Затем я лечу на матрас лицом вниз. Шмякаюсь со всего размаха. Дух выбивает напрочь. Не успеваю сделать вдох, как Влад наваливается, блокируя мои ноги, и дёргает меня вверх за застёжку лифчика, заставляя неприятно прогнуться. Рёбра сдавливает. Лямки впиваются в кожу, а рот Влада — в мою шею, которую он клеймит жгучими засосами.

Я схожу с ума от растерянности, вины, сожаления, страха и ненормального возбуждения, которое охватывает нас обоих, одновременно соединяя и наказывая. Мне сразу плохо и хорошо, остро до отупения.

Без привычной нежности Влад избавляет меня от бюстгальтера, который режет тело и расплющивает соски. Они жаждут ласки, но получают болезненные щипки с оттяжкой. Мне остаётся лишь комкать простыню и шипеть сквозь зубы.

С трусами Влад и подавно не церемонится. Ткань трещит и бесполезным лоскутом отлетает в никуда. Мои бёдра взмывают выше, щека впечатывается в костяшки ладони. Клацает ремень, его пряжка равнодушно скользит холодной металлической тяжестью по попе, и Влад врезается в меня почти до упора.

Вскрикиваю и машинально подаюсь вперёд, бороня носом матрас, однако сильные руки немедленно притягивают меня назад и отвешивают смачный шлепок. Влад дышит с присвистом, его члену тесно, но он упорно растягивает меня, проталкиваясь глубже.

Чувствую себя малым презервативом, который взяли не по размеру, но приходится использовать. Внутри жжёт. Утыкаюсь лбом в постель и принудительно расслабляю мышцы. Физиологии не до моих душевных метаний, и она дарит облегчение.

Через несколько натужных толчков, слышится характерное хлюпанье. Хотя, как только я включаюсь в процесс, Влад практически выходит из меня, раздвигает мои ягодицы и сплёвывает туда, куда раньше бережно дул. Он таранит большим пальцем мой анус, членом — промежность, берёт меня грубо, двигаясь рвано и нескоординированно. Я трусь виском и грудью о матрас, надсадно постанываю и окончательно путаюсь в ощущениях.

Не знаю, сколько проходит времени. Я растерзана и опустошена. Лежу на животе и смотрю на Влада, который лежит рядом на спине с закрытыми глазами.

Он резко поворачивает голову, и наши взгляды пересекаются.

— Не стоит настолько ломать себя, чтобы избавиться от меня, Соня. — Он вдруг поднимает руку и осторожно отводит прядь волос, которая упала мне на лоб, а я неожиданно замечаю, что его костяшки сбиты до кровавых ссадин. — Я… хочу тебя такой, какая ты есть. Не нужно идти ни на какие жертвы, особенно если идти приходится против себя самой.

— Я тебе не пара, — шепчу глухим, утробным голосом, от которого першит в горле. — Уходи, пока я знаю, как тебя отпустить и как выжить после этого.

Мы неотрывно смотрим в глаза друг другу. На дне зрачков Влада разливается что-то новое, что вызывает необъяснимое отторжение, чему хочется закричать: «Только не с ним, не надо его портить!» Но я молчу, до хруста стискивая челюсти.

По телу Влада проходит судорога, словно что-то внутри него рвётся ко мне, но он не позволяет, запирая себя на все замки.

— Хорошо, что именно ты это знаешь, иначе было бы ещё тяжелее. Я вот не знаю, ни как тебя отпустить, ни как выжить после. Однако… — Его губы кривятся, уголки ассиметрично дёргаются вверх-вниз, что выглядит абсолютно жутко, потому что, кажется, так умирает улыбка. — Я тоже кое-что знаю, Соня. Я не отпускаю себя от тебя. И не отпущу. А значит, выстою. Просто поверь мне. Хотя бы в этом. Когда убедишься, что я не вру, тогда, может быть, поверишь и в другое.

Влад ушёл.

Ушёл.

Я пока не позволяю себе добавить «насовсем».

Лежу так же на животе, голая, оттраханная и в хвост, и в гриву, размазанная в ошмётки. Старательно не шевелюсь. Дрейфую в охватившем меня онемении.

«Просто поверь мне», — голос Влада звучит отчётливо, словно он всё ещё здесь.

— Просто… — повторяю и нарушаю вакуум, в котором пребывало хотя бы тело.

На языке появляется горечь, в голове бьют в набат, низ живота тянет, задница ноет, царапины на ногах жжёт, и я чувствую каждый синяк, засос и след пальцев Влада, от которых горит вся кожа. Но хуже всего внутри. Там пусто. Я пытаюсь нащупать злость, тоску, хоть что-то, но лишь падаю в ужасную пустоту, которая разрастается во мне самой, поглощая всё в бездонную пропасть.

Сползаю на пол. Тело возмущается, а я радуюсь физической боли, потому что она означает, что какие-то человеческие ощущения ещё остались во мне.

Встаю по стенке. Пока ковыляю в кухню, меня начинает колошматить озноб. Пью тёплую воду, держу стакан двумя руками, но всё равно стукаюсь зубами о его край. Нахожу початую бутылку коньяка, но боюсь её уронить и иду в ванную. В коридоре торможу, заматываюсь в палантин, который совершенно не греет, и долго ищу телефон. Руки дрожат, и я не с первого раза вылавливаю его из недр сумки.

Мне нужна Алла, потому что впервые в жизни я вообще не справляюсь сама.

«Выпьешь со мной кофе завтра в девять?»

Телефон выскальзывает из слабых пальцев. Сообщение зависает неотправленным, как будто даёт мне возможность передумать.

Ноги больше не держат, и я оседаю прямо голой попой на брошенную как попало шубу. Отсылаю приглашение Алке и только тогда замечаю, что время уже перевалило за полночь. Гашу экран. Выпутываюсь из палантина и топаю в душ.

Горячая вода ничем не помогает, но хотя бы смывает с меня запахи клуба и… Влада. Бью по регулятору, собираю стекающие по мне капли в горсть, подношу к носу и часто-часто вдыхаю. Закашливаюсь и смеюсь, издавая какие-то страшные гортанные звуки, и хлопаю, хлопаю, хлопаю ладонями по дверце душевой.

Вытираюсь наскоро, подбираю телефон и, спотыкаясь, спешу в спальню. Падаю на кровать, заворачиваюсь в простыню со стороны, где недавно лежал Влад. Прекращаю мёрзнуть, словно впитываю отголоски его тепла, и закусываю стянутый резинкой край ткани, чтобы не завыть в голос.

Телефон подмигивает новым уведомлением.

«С удовольствием, хотя я обеспокоена», — отвечает Луська, единственный человек в мире, которого мне не обмануть.

Ночь ко мне немилосердна и скупится даже на кратковременное забытьё. Утро вечера тоже не мудренее.

Дублирую Алле адрес кофейни в центре и соскребаю себя с постели. Принимаю контрастный душ, замазываю синяки под глазами, наношу тон и пудру и откладываю косметичку. Зачем? Перед Алкой красоваться? Абсурд. А что подумают о моём внешнем виде все остальные, мне глубоко по барабану.

Захожу в кухню и сразу разворачиваюсь обратно.

Утро, турка, кофе… Влад.

Я чувствую фантомный аромат, вкус и… Больше не могу находиться в квартире, которая пропиталась им насквозь.

Залетаю в гардеробную, не глядя на кровать. Натягиваю бельё, водолазку, колготки и джинсы. Собираю волосы в хвост, но потом снова распускаю, создавая видимость эфемерной защиты. Телефон, сапоги, пуховик, сумка и ключи от машины.

Выскакиваю из подъезда и врезаюсь взглядом во вмятину в сугробе у крыльца. Можно, конечно, предположить, что в него упал тяжёлый объёмный мешок, но красные брызги на снегу и воспоминание о сбитых костяшках Влада говорят совсем о другом.

Не разрешаю себе задерживаться ни на месте, ни на мысли о том, к чему ещё привела моя вчерашняя выходка, иначе впору свернуться калачиком здесь же, и пусть зима меня забирает. Хотя поздно. Она вчера закончилась. А весна не погрязнет в разборках с отмороженной совестью, ведь у неё совсем иные задачи: расцветать и украшать этот мир.

В кафе занимаю столик в углу у окна. Сажусь к нему спиной, чтобы моей солнечной Алке было удобнее играть в переглядки с мартом. Заказываю чайник чёрного чая с мятой и цитрусовыми, который любит подруга, и большую чашку кофе, который почти допиваю, когда звякает дверной колокольчик и я вижу румяную и пышущую свежестью Аллу.

Она моментально замечает меня. Её губы растягиваются в приветственной улыбке, а глаза сканируют меня слой за слоем до спинного мозга. Знаю, что её насторожил уже сам факт, что я подорвалась в подобную рань, но Алка ещё надеется на хорошие новости.

— Я сотворила такую дичь, что переплюнула саму себя. — Роняю лицо в ладони, как только Алла снимает пуховик и приземляется на стул рядом со мной, и глухо добавляю: — Не спрашивай — не расскажу.

Прекрасно знаю, что она не станет настаивать. И пока я никак не могу собраться с духом, чтобы хотя бы посмотреть Алке в глаза, она разливает чай по тут же принесённым нам кружкам и гладит меня по волосам.

— Значит, просто помолчим. Когда нам это мешало? — тихо приговаривает Луся. — Но чай остывает, а ты терпеть не можешь его не то что холодным, а даже потерявшим всего пару градусов. Так что…

Поднимаю голову, подзакатывая глаза, которые немного щиплет, допиваю остатки кофе и упорно избегаю прямого зрительного контакта.

— Сонь, если будем реветь, давай закажем вина, а лучше — чего-нибудь позабористее.

Алла теребит мою руку, я же тру лицо, сцепляю пальцы в замок и упираюсь в них подбородком.

— Ал, как ты умудряешься ни о чём не жалеть?

Она наконец впивается в меня взглядом в упор, и выдержать его стоит мне колоссального усилия воли.

— Ты смотришь с такой надеждой, что мне хочется соврать, — ошарашивает меня Алка.

— Ал?

— Никак.

Опускаю руки на стол и таращусь на подругу в растерянности.

— Но… Ты же… Ты ни разу… А как ты тогда? — Недоумение сносит растерянность и взрывается во мне возмущением, которое в данный конкретный момент задвигает мои собственные проблемы на второй план: — Кстати, почему я до сих пор не в курсе?!

— Наша с Беловым психолог заработает удар, если узнает об этом. — Алка пожимает плечами, пробует чай и просит подоспевшего официанта принести нам обеим омлет с сыром и зеленью. — Не спорю, я всегда яростно утверждала, что ни о чём не жалею. Мол, верни меня назад в прошлое, я бы поступила так же в тот момент без багажа знаний, приобретённых в настоящем. Теперь же я сожалею о некоторых поступках. И не боюсь сожалеть о них и об их последствиях. В сожалении даже есть некая польза. — Она невесело усмехается. — Например, сожалея сама, я верю и глубже понимаю, насколько сильно о содеянном сожалеет Стас.

— И как вы справляетесь? — спрашиваю еле слышно, двумя руками вцепляясь в кружку.

— Выбираем жить дальше. Всё уже сделано. Отменить или переделать не в нашей власти. Однако, можно принять факт свершившегося, сожалея, но двигаясь вперёд. — Она накрывает мои ладони своими. — Так что, если ты чересчур накосячила и пока не вывозишь, давай я прощу тебя за тебя. Дружба гораздо великодушнее любви. И, тем более, человека.

Я отъезжаю на стуле назад, противно скрежеща его ножками по полу, встаю и крепко обнимаю Алку, которая отвечает мне тем же.

— Спасибо, Лусь. А ещё говорят, что браки заключаются на небесах. Не супруги, а настоящие друзья посылаются оттуда, как дар.