Глава 27

/Шелтарский лес/

Перед ним лежали бережно расправленные листы из тонкой, умиротворяюще шуршащей бумаги. Не просто старые — древние, но хорошо сохранившиеся. Видно, что их берегли: ни заломов, ни пятен, все буквы видны и читаемы. Язык трудный, не без того. Лёгкими его поиски не были ни единого дня.

«Что я ищу? Зачем я ищу?» — эта мысль не в первый раз атаковала сознание, и Ар отгонял её, как назойливую муху, но она, оставив его ненадолго, возвращалась и жалила. «У меня нет чётко оговорённых условий освобождения. Как послушный щенок, собираю я эти кристаллики, за которыми никто не приходит. Учитывая, как давно те не выходили на связь, вероятно, обо мне и вовсе забыли. Что такое короткий человеческий век для них? Разве есть гарантия, что столь нужный мне способ снятия цепей хоть где-то описан? Мало ли, что сказал тот издевательски хохочущий дух! Не зря же за столько лет не встретилось ничего похожего на описанное папашей! Десятки книг, тысячи страниц, ни близко, ни отдалённо не похожие на искомый лист!». Ар согласился бы и на ритуал призыва, чтобы прийти самому, расспросить — но и этих сведений ему так и не встретилось.

С тех пор, как его нашёл Бастиан, у мага существенно расширились возможности поисков — благодаря живому участию венценосной особы в судьбе шелтарского отшельника, в его распоряжении оказались самые редкие и ценные экземпляры. Ар просмотрел каждую из попадающих в его руки книг, когда-то с огромной надеждой и энтузиазмом, теперь больше по инерции. Что ж, использовать возможность получения новых знаний для королевской библиотеки, переводы с исчезнувших языков, рецепты и формулы — тоже полезная служба на благо Калдигерна.

Он вышел на улицу, под небо, затянутое неровными заплатками сизо — серых облаков. Шелтар готовился ко сну, укутывался туманом и ночным холодным воздухом. Вот жилище, временное, как ему когда-то верилось. Да ладно, стоит ли врать себе: постоянное. Надо принять. Ар периодически достраивает его, что-то меняет: крыльцо, крышу, хозяйственные пристройки, то ставит несерьёзный заборчик с калиткой вокруг своего дома, не для надёжности, просто для подобия уюта. Вот огромное, высоченное, неохватное дерево, похожее на хейю, растущее вплотную к задней стене дома, чьи ветви нависают над крышей, в солнечные дни даря неполноценную, но тень. Наполовину умершее. Ар — как это дерево: много силы, много мощи, даже немного листвы появляется по весне, но ни разу на его памяти не было густой яркой зелени на скрюченных, будто когда-то сломанных и плохо сросшихся после перелома ветвях. Не развивались редкие бутончики, ни одного лепестка так ни разу и не раскрылось на нём, хотя дерево должно быть цветущим. Птицы не вили на нём гнезд, семена, падавшие в почву рядом, не всходили: вокруг широченного ствола проходила полоса, на которой ничего не росло, ни травинки не пробивалось.

Ар спустился к воде, пошёл вдоль берега. Когда осень расстаётся с золотыми и багряными одёжками, лес становится гораздо непригляднее и, в частности, его полянка и его озерцо. Озеро тихо дремало в ожидании зимы, матово — чёрное, даже на глаз — ледяное. Птицы покинули его берега, кустарник, подобравшийся к самой воде, напоминает худые измождённые руки, тянущиеся к небу в безмолвной мольбе; тонкие веточки, оставшиеся без листьев, на просвет кажутся спутанными клубками или гигантской паутиной, чёрной, с неправильным рисунком.

Осенью, в период непрекращающихся дождей, долгих ночей и шелестящей тишины за окнами в Шелтаре довольно противно. Не покидает брезгливое ощущение постоянной сырости, отсыревшей одежды, хотя внутри дома всегда сухо, тепло и хватает света даже в самую тёмную ночь. В промозглую сырую погоду люди гораздо реже отваживаются на поход через лес, хотя и тогда нет-нет, да и найдётся жаждущий исполнения желания.

* * *

Его самой первой клеткой было… отцовское неприятие после благоговейных, но таких неосторожных слов предсказателя, упавших в необъятном сверкающем зале гулкими каплями в первые дни его рождения? Или позже, когда неприятие ширилось и росло, обращаясь в опасение, выстраивая прутья выше его роста, толще его детских рук? Тогда, когда взгляды отца становились особенно пронизывающими, сверлящими, с ощутимой завистью и… страхом? Тогда ли, когда у него, одиннадцатилетнего, стал просыпаться его дар, впитавший в себя несколько магических направлений сразу, проявлявшийся спонтанно, то стихиями, то игрой с пространством, то управлением предметами? А годам к двадцати он, тогда-ещё-не-Ар, научился владеть своим даром виртуозно. Даже у папаши не все заклинания получались так легко и естественно, как дыхание, а он и тогда был очень, очень силён.

Может, родитель и не желал грамотной работы над силой сына, но учителей пригласил и требовал отчитываться об успехах в овладении магией. Юный Ар рано понял, что папа видит в нём опасного соперника, что, когда первенец войдет в полную силу, он захочет…Что? Нет, Ар не хотел.

Или тогда, когда в не самое светлое и солнечное утро, занимаясь с наставником на учебных мечах в зале для тренировок, слуги вызвали его, двадцатилетнего, к отцу? Те ли родителевы действия заключили Ара в первую в его неправильной жизни клетку, или всё же это происходило раньше, исподволь, постепенно увеличивая и укрепляя прутья, загораживая небо и свет?

* * *

/Прошлое/

— Вставай в круг, — велел отец, не глядя на него.

Чёрные с глубоким пурпуром одежды, жёсткий, властный голос, собранный вид, скупые жесты — таким он бывает, когда собирается применять свою магию. Молодому человеку сделалось неуютно в просторном каменном помещении, практически пустом, со звуками, гулко отпрыгивающими от высоких стен, с шероховатым полом, испещрённым полустертыми символами. В этом помещении он сам себе казался не крупнее гусеницы. Странный зал, в котором, несмотря на то, что жил здесь с рождения, Ар оказался впервые, и путь к нему отец скрыл, проведя тайными ходами с повязкой на глазах. Ару не хотелось проявлять строптивость и непочтительность к родителю — правила сидели в нём накрепко, но от слепого подчинения становилось не по себе. Оба отцовских мага остались по ту сторону толстенных, тяжеленных дверей. Зачем ему другие маги, когда он сам обладает большой силой, а Ар, по прогнозам, став старше, не уступит ему, а то и поднимется на уровень выше?

— Встань в круг, — повторил отец, указывая на метку на тёмном полу. — Мне нужно взять с тебя клятву верности, пришло время.

— Клятву…верности?

Ар недоумённо повёл плечами, вглядываясь в тонкие линии и не ощущая внутреннего отклика: что это такое, для чего? В каком ритуале применяется?

— Именно. Я объясню, вставай уже, не заставляй меня ждать. Весь этот зал напитан потоками силы и наибольшая концентрация — в определённых точках, например, в этом круге. Сейчас подходящий момент.

Отцу нельзя отказать. Ужасная несправедливость. Инстинкт самосохранения вопил об опасности, но, сколько не прислушивался Ар к источнику угрозы — обнаружить его не мог. С тяжелым вздохом он переступил нарисованную линию и тут же непроизвольно выставил щиты.

— Щит не понадобится, тебе ничего не угрожает, — поморщился отец, взмахом руки убрав выстроенную защиту. — Итак, твоя задача максимально расслабиться и дать мне клятву верности на крови.

— Что? Разве я недостаточно…

— Это обычный ритуал для всех наследников, — отмахнулся отец, сосредоточенно обходя Ара по внешней границе круга.

С его пальцев, то и дело вспыхивая, стекали меняющие цвет от светло-синего к густому чернильному потёки магической силы. Ар неотрывно следил за его действиями, изо всех сил подавляя неуместное желание обхватить себя за плечи, закрыться от начинающего разворачиваться колдовства.

С рёвом вокруг него взметнулось густое пламя — тёмно-синее, почти чёрное. Мгновенно нагрелся воздух, лёгкие обожгло, ещё немного, и станет трудно дышать. Молодой человек протянул руку к высоким пляшущим языкам, и пальцы немедленно прошило сильным разрядом молний.

— Что вы делаете?!

Несмотря на цвет и темноту вокруг, отца за пределами круга он видел отлично. Тот встал напротив, скрестив ладони на солнечном сплетении.

— Огня не бойся. Простая предосторожность. Итак, я сейчас начну, слова будешь повторять за мной. Максимальная открытость, максимальная готовность принять магический импульс и последующую за ним печать. Ах, да, кровь-то! Поверни правую руку ладонью вверх.

— Отец, мне не нравится, что проис…

— Замолчи. Впечатлениями будешь делиться позже, сейчас я должен сосредоточиться. И спорить тоже — не время. Руку!

Молодой человек медленно повернул вверх ладонь и сдавленно зашипел, когда отец, не приближаясь, взял у него каплю крови из появившегося на коже небольшого разреза. Капля беспрепятственно преодолела диковинное пламя, подплыла к замершему снаружи мужчине и зависла на уровне его глаз.

— Готов? — зачем — то уточнил родитель, хотя любому было бы ясно, что Ар совершенно, категорически не готов.

Незнакомые слова, причудливо переплетающиеся то звуками льющейся воды, то резкими, обрывистыми выдохами, наполнили круг, закружили голову, вызывая тошноту. Молодой человек сглотнул вязкий ком. Каждое слово на чужом языке оседало на стенах смазанной тенью…второй, третьей…и будто десятки глаз жадно смотрели на высокого темноволосого человека за стеной огня цвета ночного неба. Отец оборвал странное заклинание на высокой ноте.

— Повторяй за мной. Я…назови свое полное имя и род… своей кровью и жизнью клянусь, что ни словом, ни делом не причиню вред моему отцу… имя…из рода… Повторяй!

Ар медлил, но не мог ослушаться. Чётко проговорив слова клятвы, о существовании которой он никогда ранее не слышал, он с возрастающим гулом в ушах, в рёве неестественного холодного и обжигающего огня смотрел, как распадается на десятки, сотни тончайших, ярких ниточек его кровь. Как разворачивается на уровне отцовской груди в причудливую, ни на одном рисунке невиданную печать, как с отцовских рук слетают и вплетаются в узор дымчатые тёмно-синие нити и как вся эта конструкция летит навстречу. Легко преодолев стену пламени, печать развернувшейся паутиной врезалась в него, и от первого же соприкосновения неизвестной магии с собственной кожей Ар заорал. От выкручивающей суставы, ломающей кости боли он едва не упал на колени, упал бы, но что-то заставляло его оставаться на ногах, не собственные усилия, а некая чужая воля. Его выкручивало и трясло, и всё это происходило внутри странного круга, из которого он не мог сделать ни шагу.

— Терпи! — возвысился отцовский голос над стеной огня. — Не позорь род своей слабостью! Я знаю, что действие печати неприятно, но вполне переносимо.

Переносимо? Наследник захлебнулся собственным криком, но молчать не удавалось. Его жжёт, плавит и ломает на живую, его кровь кипит, и он как наяву видит эти алые лопающиеся пузыри, его посекундно швыряет из нестерпимого жара в холод и обратно, а всё, что он мог, это орать, потому что заставить себя замолчать не получалось никак. Говорить было нечем — ни одного слова не осталось во взрывающейся от боли голове, только неподконтрольный крик, перешедший в хрип в опалённой гортани. Это длилось мгновения или вечность — он не знал, просто мечтал сдохнуть, другого желания не осталось.

— Слабенько, — с неудовольствием констатировал отец, когда потерявший сознание молодой человек свалился на тёмные каменные плиты, едва магическое пламя опало.

Из носа и прокушенной губы стекала кровь. Родитель присел перед сыном на корточки, протянул руку ладонью вниз, прислушался к состоянию, удовлетворённо кивнул сам себе. Вызвал дежуривших под дверью магов. Те вошли с опаской и приблизились с вытаращенными глазами. Отец стоял над сыном, независимо сложив руки на груди. Высокий, подтянутый, плотная чёрная ткань выигрышно облегала всё ещё стройную фигуру.

— Откат после ритуала. Отправьте моего сына к целителям, пусть осмотрят. Угрозы жизни нет, здоровью вроде тоже не должно, но я не разбираюсь в этом настолько, чтобы судить наверняка. Пусть отпоят укрепляющими зельями, или что там полагается. Доложить мне, когда очнётся.

И покинул зал.

Маги, поёжившись, переглянулись. Свободная рубаха, в которой Ара выдернули с тренировки, в нескольких местах истлела без огня, и на открытых участках кожи чётко прорисовывались вспухшие алые рубцы, повторяющие узор печати.

Он пробыл без сознания несколько суток. Отец заглянул к нему сам в конце первого дня, выслушал отчет целителя, задумчиво покивал и удалился. И в последующие дни не появлялся. С Аром неотлучно находилась мать. Следы на его теле прошли на вторые сутки: сначала стали светлее, потом словно впитались под кожу, как и не было никогда. Лихорадка отпустила на третьи. Молодой человек то метался в бреду, то часами застывал неподвижно. У мамы даже на слёзы сил не осталось. Прямая, отстранённая, она целыми днями сидела рядом и держала его за руку. Не обладая никаким магическим даром, женщина могла только самым простым способом ухаживать за Аром, и никто из целителей не заикнулся о том, что они справятся сами.

После он искал описание проведённого ритуала, от души порывшись в библиотечных книгах. Упоминания не было. Не получил он и подтверждения тому, что клятву крови его отец давал его деду, а тот, в свою очередь — прадеду. Хорошо, что у родителей нет других детей, думал Ар. Не приведи Небо испытать подобное кому-либо ещё.

Спустя полтора года у него родился брат.

Ар пришёл к отцу несколько дней спустя, относительно восстановившийся, твёрдо стоящий на ногах. Не злой, нет — другое название просилось чувству, расцветающему под кожей, как расцвела невидимым ядовитым цветком паутина-печать. Ещё не ярость и не ненависть, но уже больше, чем обида. Гибкий, стремительный, он самым невежливым образом ворвался на чуждую территорию, в святая святых — огромный рабочий кабинет, занимавший половину всего этажа. Отец чертил свои руны — упражнялся или изобретал новые, и на появление отпрыска отреагировал лёгким поворотом головы, сразу же вернувшись к увлечённому занятию.

— Разве я давал повод сомневаться в моей лояльности вам? — с порога начал молодой человек, не поклонившись, не приложив руку к сердцу в положенном приветственном жесте.

— Успокойся. Я знал, что делаю. Твоей жизни ничего не угрожало: разве я могу убить собственного ребенка?

«Нет. И то — не потому ли, что единственное заклинание матери защищает?»

— Вы не давали подобной клятвы вашему отцу!

— А с тебя взял, — кивнул родитель и полюбовался результатом особенно искусно вычерченного в воздухе узора.

Молодой человек молниеносно тряхнул кистью — с ладони слетело клубящееся облачко и понеслось в сторону переливающегося рисунка. В полёте оно кувыркнулось как мячик и развернулось лепестками пламени; отец не успел среагировать, и пламя сына в мгновение опалило его узор, обратив чёрным пеплом. Пепел посыпался на ковер, но растаял, не коснувшись ворса. И, пока родитель заинтересованно наблюдал за проявлением силы отпрыска, этот самый отпрыск следующий сгусток огня швырнул в него, как единственный доступный способ протеста. Родитель успел лишь распахнуть глаза навстречу летящему пламени, как оно наткнулось на невидимую преграду и, на миг зависнув на уровне его груди, с шипением растворилось без следа. И в тот же момент силовой волной приложило Ара: нечто толкнуло его в грудь с такой силой, что сбило с ног, повалило на спину и протащило по ковру. Грудь неприятно обожгло.

— Весьма неплохо, — удовлетворённо констатировал отец, разглядывая распластанного на полу сына с высоты своего роста.

Преодолевая нахлынувший приступ тошноты, Ар поднялся с пола. Про печать-то он помнил, а про то, как она защищает родителя — совершенно позабыл.

— Я вам не гусеница подопытная! Никогда меня больше не трогайте!

— Больше и не придётся, — язвительно согласился родитель. — Печать ставится единожды. А чтобы не трогало тебя — постарайся впредь не поднимать на меня руку. Первый и последний раз я прощаю тебе это нападение. В дальнейшем — ты помнишь, чем это карается в нашем королевстве.

Ар покинул кабинет столь же стремительно, как и ворвался в него, и даже дверью не хлопнул: створка от удара распахнулась, ударилась о каменную кладку стены, да так и осталась незакрытой.

* * *

/Шелтарский лес/

Дозорные отряды, по приказу Бастиана патрулирующие лес, ни одной мерзкой твари больше не засекли. Ар, как и ожидалось, не поскупился на выражение несогласия с монаршим решением, а монарх, ожидаемо, не утруждал себя ответами на недовольные фырки. Разве что жильё Ара эти отряды обходили стороной, по очень широкой дуге, готовые нос к носу столкнуться с тупым кровожадным порождением, нежели с Аром, колдовства которого боялись гораздо сильнее, чем ядовитых плевков и острых зубов.

Дожди всё-таки накрыли Леавор. Вымораживающие, вгоняющие в беспросветную тоску, создающие иллюзию, будто весь мир утонул в слезах. Всякий раз, входя с улицы под крышу дома, Элге казалось, что её одежда никогда не станет по-настоящему сухой, несмотря на тепло стен, огонь в каминах и высушивающие заклинания. Время, когда блистательная леди Бритта решила, что танцы, этикет и остальные уроки невестке более не требуются — она вполне готова для выхода в свет. О, она готова! Не хочет, но готова. Волна сплетен, взволновавших высший свет несостоявшейся свадьбой Мада Форриля и баронессы Иджеру, и его же скоропалительной женитьбой на неизвестной обедневшей аристократке, наконец-то улеглась. Пересуды и любопытные взгляды, бросаемые на молодую леди Форриль, утихли ещё до первого снега, время дать новую пищу для разговоров — видимо, так считала леди Бритта. В том, что они будут, Элге не сомневалась: Форрили возобновили выходы в свет.

На них смотрели.

Элге не просто оценивали — она подвергалась перекрёстным препарирующим взглядам, вынуждаемая либо в упор ничего не замечать, либо парировать в ответ на колкие выпады, спрятанные под маской фальшивых улыбок и любезностей. Тёплые пальцы мужа, уверенно поглаживающие её руку, ободряющие улыбки очень помогали: рядом с великолепным Мадвиком Элге никого не боялась. А вот потерю статуса завидного холостяка, похоже, оплакивали не в одном роскошном будуаре, напрочь позабыв о черноволосой Гайре. За спиной Мада Элге шептали, отравляя тихим ядом ласковых голосов: пусть не радуется, такое сокровище мало просто заполучить, его ещё удержать надо.

И тут же, как ни в чём не бывало, просили помочь с целебным снадобьем или средством, надолго сохраняющим молодость и красоту.

Сиона по просьбе хозяйки начала по-новому укладывать густую длинную рыжую гриву, оставляя прикрытыми уши и часть шеи. Мадвику нравилось. Об особенной отметинке за ухом девушка так и не рассказала. У рода Сайттенов, как и у ряда других, был артефакт, позволяющий с точностью установить родство, чувствующий «свою» кровь. Получив к нему доступ, Элге прекратила бы терзаться неизвестностью, но сама она до столь ценной вещицы не доберётся никак. Лорд Тивис — этот мог бы. Не единожды посетив герцогский замок, королевский советник и проверяющий наверняка и артефакт раздобыл бы. Вот только говорить Тивису о своих предположениях хотелось ещё меньше, чем Мадвику.

Молодую чету Форрилей пригласили на ужин в дом бывшего однокурсника Мада — они вместе учились в столице. У хозяина дома, помимо старшего сына, подрастали две очаровательные дочери-погодки, только в этом сезоне вывезенные в свет. И первые свои навыки кокетства обе разом испробовали на её муже, игнорируя остальных гостей, не менее привлекательных, и, главное, холостых. Впрочем, на осторожное кокетство девчушек супруг реагировал спокойно, то есть никак.

Элге пыталась привыкнуть к подобным выездам, естественным для любого аристократа. Но прятала от чужих пристальных глаз скуку, честно пыталась заинтересоваться пустыми беседами.

Вспоминая свои недавние мечты побывать в герцогстве и своими глазами увидеть всю красоту и великолепие этого края, Элге пыталась представить, что вот это всё — её. Подсвеченный золотым сиянием летящий замок, морской берег, холмы, сады и поля, жемчуг, вторая сайттенская ценность… Хотя нет, жемчуга принадлежат короне. В любом случае — увидеть себя хозяйкой этих земель не получалось категорически. И свою жизнь с Мадвиком в стенах воздушного Сайттена тоже не видела. Мад — талантливый, очень способный маг, но не правитель. Она — тем более. Значит, принимать решения, на какой из бумаг ей ставить свою подпись, кого привечать, а кому отказать, за неё будут совсем другие люди.

К тому же… как бы это произошло? «Ваше Величество, я, кажется, последняя из рода? А вот ещё предпоследняя есть, моя старшая сестра Виррис, она без пятна, но кровь-то та, что надо!» Да и как бы она, Элге, смогла поговорить с самим королём? Да, лорд Тивис входит в Большой совет, но не на короткой ноге с Бастианом, чтобы за милой беседой сообщить ему о случайно обнаружившейся родственнице. Нет, она не станет ничего говорить свёкру. В конце концов, не будет же строгий холодный Тивис ни с того ни с сего осматривать её голову?

Мад обещал съездить с ней в Миаль — Элге собиралась побывать в усыпальнице Адорейнов, отдать дань памяти родителям. Всего дважды с момента переезда в Леавор они с Виррис ездили в Сады Памяти, и этим летом собирались, но сначала на Элге свалилась предсвадебная суета, совпавшая по времени с наплывом заказов для Вир, а потом случилась вся эта ужасная ситуация с колдовством сестры, и девушке какое-то время было не до поездки. Однако съездить надо, и обязательно до первого снега. Снег засыпал дорогу к Садам Памяти так, что проехать не представлялось возможным, а от проливных дождей вымощенную дорогу не размывало.

Она моргнула, выбираясь из нахлынувших воспоминаний. Кивнула с улыбкой одной из гостий, отпила вина из полупустого бокала и только тут заметила, что Мада нет в гостиной. Надо бы и ей на пару минут выбраться — давно уже сидят. Она встала, расправила юбки и шагнула в коридор, вспоминая, где на этом этаже нужное ей помещение. А когда, приведя себя в порядок, выглянула из дамской комнаты, недалеко, через два окна от неё, почти под лестницей, ведущей на верхний этаж, обнаружился её замечательный супруг в компании хозяйки дома, второй супруги лорда. О возрасте спрашивать неприлично, поэтому Элге лишь догадывалась, что хозяйка, вероятно, самую малость старше Мада, а выглядит и вовсе юной цветущей прелестницей. Цвет тщательно подобранного платья удачно оттеняет нежную персиковую кожу, глубокое декольте подчеркивает всё, что надо подчеркнуть и красиво показать, платиновые локоны уложены в нарочито простую причёску, оставляя несколько кокетливых прядей свободными. Глаза задорно блестят, пухлые губы улыбаются стоящему очень близко Маду. И обе руки леди отчего — то прижимают к…сердцу руку её драгоценного супруга. И, хотя говорили они негромко, обрывок беседы Элге расслышала.

— Так приезжай в следующий раз один, Мадди. У меня есть бутылочка чудесного аззарийского белого, и мы…

Хозяйка этого вечера резко оборвала фразу, пряча досаду. Элге неторопливо приблизилась к стоящей возле окна паре, перевела вопросительный взгляд с молодой леди на своего прекрасного мужа. На лице последнего проскользнуло явное смущение. Пальчики леди разжались, выпуская из плена руку Мадвика, и тот сразу засунул её в карман. Элге подцепила его под локоть второй руки и, не оглядываясь, увела к гостям.

— Кхм… идиотская ситуация, родная. Ты не подумай ничего…

— Я и не думаю, — оборвала его Элге очень-очень вежливо, — но задумываться начинаю. Мадди — так трогательно звучит. Оказывается, тебя не только мама с папой так называют?

— Милая, клянусь…

— Не делай из меня сумасшедшую ревнивую жену, Мад, — качнула головой Элге и поморщилась. — Домой? Или желающие подержать тебя за руку ещё не кончились?

Попрощались только с гостями и хозяином дома — прелестная леди к гостям не вышла.