Глава 28

Лорд Тивис, очевидно, похлопотал за единственного отпрыска: Мадвику стали поступать всё более выгодные предложения о проведении геогностики в самых разных уголках королевства. Успешная инспекция Тейенских рудников тоже сыграла свою роль, но и в Тейен Мад наверняка отправился после нескольких слов, сказанных старшим Форрилем при дворе нужным людям в нужное время. Теперь заказы поступали преимущественно от короны. Элге радовалась не меньше мужа и гордилась им, несмотря на протекцию отца: нравилось ей или нет, но связи в их мире решали всё, а Маду, естественно, хотелось исследований, подобных его работе на рудниках, и более сложных задач, соответствующих его уровню знаний и магическому потенциалу. Да и вознаграждение его самолюбию льстило, чего уж там.

Вместе с растущим благосостоянием семьи возросли и обязанности Мадвика, и уровень ответственности, и нагрузки: поездок стало больше, и дней, которые вплоть до позднего вечера Элге проводила одна, тоже прибавилось. Без мужа молодая леди Форриль вынуждена была отклонять приглашения на светские приемы, что, положа руку на сердце, её не огорчало: привыкшая к другому образу жизни, она без какого-либо дискомфорта переносила одиночество. Лицемерие, которое местная знать носила легко и естественно, как удобное платье, не радовало, как бы жёстко не напоминала она себе, что сама часть этого общества. Шелтар остался размытым воспоминанием, поблёкшей картинкой за дождливым стеклом.

Лорд Тивис жил в осторожном ожидании вестей из дворца: его сорвавшийся было переход в Малый совет короля снова стал актуальным. Его кандидатуру одобрило большинство голосов, против высказался какой-то дворцовый маг не то лекарь, некий Вестеро: на этом имени молодое лицо свёкра кривилось как от зубной боли. И в Совет-то не входит, и ничего из себя не представляет, и репутация хуже некуда, но на короля имеет огромное влияние, к его мнению Бастиан Лигарт прислушивается как неразумный мальчишка. Мадвик возмущался, Элге прятала улыбки: вывести из себя ледяного лорда дорогого стоит! Ей же, вопреки нелестным отзывам Тивиса, этот Вестеро показался весьма интересной личностью.

И всё же Тивис ждал и надеялся.

Мада показал себя более чем щедрым мужем, любящим и умеющим делать подарки. Отсутствие приданого супруга не смущало, ему нравилось баловать свою «маленькую девочку». Мечта, а не муж. Но отвыкшая от роскоши Элге не торопилась бездумно тратить выделяемые суммы. Её и так окружали более чем достойные вещи: гардероб стараниями Мадвика разросся неприлично, бриллиантов полная шкатулка, хотя женаты-то всего ничего. Выгуливать всё это великолепие некуда, хотя со временем, может быть, ситуация изменится. На благотворительность некоторые суммы жертвуются, Высшей Школе Магии, по традиции, род Форрилей помогал и помогает. Не так много оказалось нужно лично Элге, разве что, пользуясь щедростью супруга, она стала приобретать дорогие сорта чая для своих составов и сборов, очень редкие и потому очень ценные виды трав и другие ингридиенты. Великолепный магазинчик уникальных сортов и пряностей держал один южный торговец в Дертвинте, и как-то Элге туда ездила, под ворчание и недовольство Виррис: далеко, небезопасно, дорого. И теперь бы съездила, но не нашлось сопровождающих.

Что до Виррис… Желание видеть сестру у Элге не появилось; не то чтобы её всё ещё глодала обида, злопамятной девушка не была, нет. Но чувство гадливости не прошло и особенно остро напоминало о себе, когда её память сопротивлялась раскрытию, и когда родная магия не поддавалась контролю. День ото дня занятия становились всё более успешными и снимали всё новые блоки, высвобождая поток щедрой силы, данный природой, но и сложности случались.

До ссоры с Виррис Элге передавала ей деньги, считая себя в неоплатном долгу и желая хотя бы частично отблагодарить. Сестра, будучи немногим старше, не заменила ей мать, но в искренней, от души, заботе и опеке Элге долго не сомневалась. Вир от денег не отказывалась: она мечтала о собственной большой мастерской, дополнительной рабочей силе, в будущем — об элитном салоне, лучше, чем у госпожи Фатты. Сейчас, находясь по разные стороны стены, созданной из многолетней лжи и предательства, Элге продолжала посылать Виррис приятно тяжёленькие кошели с монетами. Со временем поняв и простив жёсткое поведение Мадвика, она всё же страшно переживала за наложение клятвы на Вир, винила себя, что не сумела смягчить наказание. Просила за неё, убеждая снять ограничитель, однако обычно мягкий и покладистый муж в этом вопросе оставался непреклонен. И Вир продолжала носить тяжесть наказания, а Элге мучилась своей виной. Леди Адорейн слугу Форрилей приняла, мешочек с деньгами не вернула. С тех пор пару раз в месяц Элге отправляла посыльного к Вир с одинаковым поручением, и ни разу тот не принёс деньги обратно.

Изредка наносил визиты господин Зоратт: справлялся об успехах Элге, за которую добровольно нёс ответственность, участвовал в занятиях и помогал в работе над памятью. Её почти полностью удалось восстановить. Расспрашивал о Виррис. С обычной своей невозмутимостью упомянул, что приезжал к ней справиться о её состоянии, но Вир не принимала его. Глядя в нарочито спокойные глаза Бьорда необычного, очень светлого голубовато-зеленоватого оттенка, словно грифелем обведённые по краю радужки, Элге подмечала и морщинку, перерезавшую лоб, и расстроенную складку губ. От души выражала господину Зоратту сочувствие и надежду, что со временем Виррис смягчится. Для Вир Бьорд — тот, кто своими руками и произнесёнными заклинаниями ограничил свободный поток её магии, а то, что он действовал по настоянию Мадвика, ни в глазах Виррис, ни в его собственных глазах смягчающим обстоятельством не являлось.

«Неплохой, кстати, человек», — думала Элге, провожая Зоратта. — «Пусть не знатен, не родовит, но разве происхождение определяет человека? Как жаль, что именно он сыграл столь непривлекательную роль в наказании Вир».

* * *

В последний месяц осени леди Бритта уезжала к морю, подальше от промозглых дождливых дней. Говорила, убегает от осенней хандры туда, где больше солнца и тепла. На лице лорда Тивиса мелькала тень нежной улыбки: желание супруги он поддерживал и, как правило, сопровождал её лично до маленького городка с труднопроизносимым названием на побережье. Там Форрили не один десяток лет снимали уютный дом, в котором леди Бритте было особенно удобно избавляться от дурного настроения, вызванного сыростью и леаворскими туманами. Лорд оставался с Бриттой пару дней и возвращался назад, к своим обязанностям и заседаниям в Большом совете. Элге, впервые услышав о намерении свекрови погреться возле ласковых фиалковых волн, иронично переглянулась с хмыкнувшим Мадом: климат южных земель Калдигерна не сильно отличался от их мест. Но отъезду родителей тихонько порадовалась: в большом доме сразу задышалось свободнее.

Не успев насладиться семейными вечерами с мужем, тот, повздыхав с непритворным сожалением, и сам засобирался в очередную инспекционную поездку. Как мог, подсластил горечь расставания и наутро сел в служебный экипаж, послав на прощание полный обожания взгляд.

И Элге решилась, и велела Сионе упаковать вещи в дорогу.

Раз любимый муж столь занят и строить совместные планы им пока нелегко, а в Миаль попасть хочется — она всё организует сама. За домом присмотрит надёжная исполнительная Марита, которая в отсутствие старшей хозяйки прислугу строит не хуже.

Дорога в Миаль считалась не опасной и недолгой, но для успокоения совести — вдруг Мад всполошится — Элге выбрала возницей Лерда, владеющего несколькими боевыми заклинаниями. Уже к обеду следующего дня они въезжали в город её детства, ничуть не изменившийся за годы её отсутствия.

Элге сняла два номера в гостинице в центре, для себя с горничной и отдельно — мужчине. Возможно, она управится до вечера и успеет выехать обратно до закрытия городских ворот, но в это ей верилось слабо. Она собиралась и в Сады Памяти, и навестить бывший дом — пусть новые хозяева и не пустят внутрь, но хотя бы пройтись рядом, просто посмотреть через ограждение.

Сиону Элге оставила в гостинице, а её Лерд повёз на окраину города, туда, где, огороженные скорбной серебристой высокой оградой, начинались Сады. По дороге купила белых цветов, целую охапку. Место узнала мгновенно: обширный участок земли с деревьями, росшими аккуратными рукотворными рядами и аллеями, с неширокими дорожками из ровного камня. Сквозь голые ветви просматривались усыпальницы знатных семейств, выполненные в самых разных стилях. Ноги сами привели к нужному склепу; девушка закуталась поплотнее в тёплую накидку и вошла.

Внутри царили холод и абсолютная тишина. Элге зажгла светильники, и просторное помещение стало как будто уютнее. Огляделась: чисто, аккуратно, есть вода и сосуды для срезанных цветов. Смотритель хорошо выполняет свою работу, а быть может, и Виррис приезжала на могилы родителей без Элге. Девушка поставила цветы по периметру усыпальницы, подошла к надгробию родителей, положила холодную ладонь на холодный камень. Как же быстро их забрали у Элге…

У обычных людей, не имеющих магического дара, срок жизни достигал ста или чуть более лет, маги жили дольше лет на двадцать-тридцать, в зависимости от уровня силы. Бывало и больше: король Бердена, отец королевы Теоны, к примеру, дожил до возраста ста шестидесяти лет. Самые сильные чародеи жили лет триста. К таким относился тот же род Орсандов: если смерть не настигала членов королевской семьи в результате заговора, дворцового переворота, стрелы в сердце, отравления или иной насильственной причины. Тот же король Тадхен Суровый, к примеру, прожил всего двести… двести восемь лет, хотя ходили слухи, что не своей смертью помер. Его отец, в свою очередь, дед Бастиана Лигарта, Шакхерт, и вовсе до двухсот не дотянул: его жизнь оборвалась на сто восемьдесят третьем году, и поговаривали, от руки сына Тадхена, уставшего ждать, когда освободится престол. Прадеду нынешнего короля повезло больше: он дожил свой срок полностью и встретил естественную смерть, рука об руку с супругой, прошедшей через обряд долголетия, секрет которого Орсанды не разглашали.

Самому королю Бастиану повезло мало: когда его отца и младшего брата постигла загадочная кончина, он едва успел закончить обязательную службу в регулярных войсках, за три года жизни в строгой дисциплине успев отвыкнуть от дворцовых интриг. Не доверял ближайшему окружению отца, сомневался в каждом подобострастном и оценивающем взгляде, в каждой насквозь фальшивой улыбке. Принял правление в непростое время, зная, как Тадхена Сурового боялись и ненавидели в народе, зная, что в гибели отца и младшего принца подозревался в первую очередь сам. Тадхена Завоевателя помнили в его молодые годы, возглавлявшего захватнические войны, и сопредельные государства, отдавшие часть своих территорий в обмен на мир. Экта, например, граничившая с Сайттенским герцогством, лишилась знаменитых рудников.

Да и внутреннюю политику предыдущий король вёл жёстко. Бастиан потратил не одно десятилетие, чтобы навести свой порядок и добиться того, чтобы его имя произносили без содрогания. Мягким и нерешительным, как его дед, Бастиан Лигарт не стал, а сейчас ему… Что-то в районе ста тридцати его нынешнему величеству — вспомнила Элге и коснулась холодной рукой матового камня.

… Арелла и Хейтен Адорейны. Светлая грусть, заполнившая сердце, не вызывала разрывающей боли и слёз: возможно, все слёзы Элге выплакала, сидя над телами мамы и папы.

Эрмеан Адорейн, дед. В год казни матери ему было не больше десяти лет. Сыном Хейтеном он обзавёлся в солидном возрасте. Бабушка Миррис — Вир считала, что похожее имя ей дали в честь неё.

Бердт и Элгария Адорейны. Они тоже делили одно на двоих надгробие; каким-то чудом прадеду удалось добиться, чтобы ему отдали тело жены. Прабабушку казнили лет за шесть до воцарения Бастиана Лигарта. Вскоре после неё ушёл и её сын Теддор, двоюродный дедушка Элге. Теддора забрали в темницу, чтобы сделать Элгарию посговорчивее, поуступчивее. Мужчиной он был крепким и выносливым, но из пыточной вынесли искалеченное тело, в котором едва теплилась жизнь. У королевского палача люди быстро теряли человеческий облик; да и его величество предыдущий нет-нет, да и спускался в подвалы, полные страха и боли, и в собственные руки брал инструменты. Тадхена не зря называли в народе Жестокосердным.

Элге подходила к каждому надгробию, с каждым мысленно перемолвилась словечком.

Младшая сестра Бердта, Райна. С её потомками семья папы не очень ладила. Были тёти, дяди, куча двоюродной родни, однако в дом родителей Виррис и Элге они приезжали редко и сами приглашений почти не отправляли.

Висент и Жасинта Адорейн: прапрадед и прапрабабка. Благородные черты лиц навсегда застыли простыми линиями на гладком камне.

Элге долго разговаривала с мёртвыми. Делилась успехами, просила поддержки и советов, каялась в ошибках. Чувствовала ласковые прикосновения холодных пальцев к щекам: мама. Присутствие отца ощущалось тихим ветерком, гладившим волосы. Откликом прабабки Элгарии, никогда не видевшей столь похожую на неё внучку, явилась едва заметная вибрация в каналах, опутавших тело: словно старая родственница делилась с ней силой. Ещё от одного усопшего пришёл неожиданный отклик: «Никогда не изменяй себе», — мелькнуло в её голове. Девушка вскинулась и успела краем глаза увидеть мелькнувшую золотистую искру в выбитом на камне имени Бертда Адорейна. Никогда раньше прадед не выходил на контакт. Смахнув светлые слёзы, она благодарно улыбнулась.

Постояла у выхода, не желая выходить в промозглую сырость. Здесь так спокойно… Жаль, что Мадвику не удалось съездить с ней. Интересно, понравился бы он папе?

— Как же мне узнать побольше про все наши пятна и отметинки? — негромко спросила она у холодных голубовато-серых плит.

Если верить этим капелькам и точечкам, пометившим участок кожи за ухом, то выходит, кто-то из предков герцогского рода попал в семью Адорейнов. Кто? Как сильно разбавилась за прошедшие десятилетия герцогская кровь? Тандор Сайттен, сгинувший в застенках королевской темницы вместе со всем своим семейством (а выходит, кому-то посчастливилось выжить!), родился около ста восьмидесяти лет назад. Прадед Бердт — около ста пятидесяти с чем-то лет тому, Элгария лет на пять позже мужа… Голова кругом. Сколько их! Кого именно искать, к кому тянется ниточка? И не совпадение ли всё это? Мало ли у кого похожие пятна бывают! Вот у Виррис — у неё ничего нет, но, раз родители общие — то и она..? К тому же — первая, старшая. Представить сестру полноправной наследницей герцогских земель получалось без малейших усилий. Царственная осанка, гордая посадка головы, взгляд. И характером удалась.

По склепу прогулялся тихий ветерок, вылетел за дверь, взметнул полы накидки Элге и умчался к ближайшим деревьям. Ранние осенние сумерки накрывали Сады Памяти; девушка зябко повела плечами. Пора возвращаться. Она вышла на улицу. Осталось заглянуть к смотрителю и оставить ему денег для ухода за усыпальницей. Порыв слабого ветра небрежно катил ей под ноги белый шарик цветка, отломившегося от стебля: должно быть, неприветливый ноябрьский ветер растрепал чей-то букет. Шарик докатился клубочком почти до самых мысков обуви, и вдруг новым порывом ветерка был отброшен в сторону. Элге невольно проследила за ним взглядом: кувыркнувшись вокруг своей оси, цветок упал под старую липу. Сама не зная, зачем, девушка сошла с тропинки и подошла поближе.

В стороне от ровных белых дорожек и аллей эта часть Садов Памяти оставалась неприметной. От липы расходились в стороны как по линейке подстриженные кусты с облетевшей листвой, украшенные горстями ярких красно — оранжевых ягод, что так любят клевать зимние птицы. И за ними Элге обнаружила бесхозные захоронения: старые могильные плиты, некоторые — частично ушедшие под землю, с нечитаемыми от старости надписями. Она растерянно огляделась и прошла в ближайший угол, доверившись тихому голосу интуиции.

Под жёсткими прутьями раскидистого куста обнаружился старый могильный камень, выщербленный, потемневший от времени. Ещё один белый цветочный шарик, которому неоткуда было взяться в этой стороне Садов, лежал на выдавленных буквах. Элге присела перед заброшенной могилой, всматриваясь в полустёртые строчки. Сначала, вопреки заведенному порядку, шли цифры — годы жизни; Элге произвела в уме нехитрые вычисления. Ребёнок! Покоящемуся под могильной плитой было всего девять. Ребёнок, умерший в годы правления Тадхена Орсанда. Сердце кольнуло жалостью и бескрайним сочувствием. В усыпальнице Адорейнов тоже есть три детских захоронения… Элге смахнула с надписи несколько сухих листочков и вчиталась.

«Бердт А.»

Элге охнула, зажала рот ладонью, оглянулась на фамильную усыпальницу.

Бывают ли такие совпадения?

Посидев в потрясении и задумчивости над заброшенной детской могилой, девушка добрела до флигеля смотрителя. Вышел заспанный пожилой мужчина, впрочем, вежливый и обходительный. Элге поблагодарила его за достойный присмотр, расспросила, не навещали ли склеп Адорейнов другие родственники, не приезжала ли молодая рыжая женщина, похожая на неё лицом. Помявшись, осторожно спросила про отдельно расположенное захоронение.

— Отдельные бесхозные могилы в наших Садах Памяти — редкость, леди. Их немного, вы видели. Этой очень много лет, и я не знаю, чья она. Если хотите, могу книги показать, у меня все записи в полном порядке, но про такие могилы пометок нет. Эту никто не навещает. Перезахоронили бы, но к кому?.. Мой предшественник тоже не знал. А почему фамилия не указана — так это бывает. Что угодно могли написать. Или чьего-то бастарда скрыли, или боялись указать настоящую семью. Это сейчас у меня тут порядок, а раньше… Вы дату смерти сами видели.

— Спасибо, — разочарованно кивнула Элге и вернулась к экипажу.

— Лерд, к особняку Адорейнов.

В Садах всё же неестественно холодно. Элге куталась в тёплое покрывало, а мысли крутились вокруг имени, такого же, как у её прадеда. В простые совпадения не верилось. Спрашивала? Вот он, ответ. Но стало ли понятнее?

Элге пила чай маленькими глотками: не такой ароматный, как в Леаворе — почему- то в Миаль привозят другие сорта. Каждый глоточек — прекрасная практика контроля над эмоциями, что так и норовили из-под этого самого контроля выскочить и истерически запрыгать по комнате.

В гостиницу Элге приехала невесёлая и безумно уставшая, тело молило о горячей ванне и отдыхе. Миаль прятался от ноябрьской темноты за жёлтыми фонарями и парящими над дорожками разноцветными светильниками. Желудок девушки настойчиво просил еды: пустого чая, предложенного хозяевами в их бывшем доме, ей категорически не хватило. Отправив магической почтой письмо Марите, а Сиону — за ужином в номер, Элге погрузилась в приготовленную ванну. Хорошо-то как! Белое овальное корыто с высокими бортиками и удобным подголовником, конечно, ни в какое сравнение не шло с шикарной каменной чашей в лесном домике, но тоже было очень, очень комфортным. Девушка блаженно прикрыла глаза… и резко распахнула их, уткнувшись в зеркало на стене напротив. Причём тут купальня в лесу?! Чья это игра: её собственной памяти, или лесного мага, который напоминает о себе? Зачем?? Ей почудились тёплые осторожные пальцы, очень бережно, очень нежно погладившие плечо. Элге ударила ладонью по воде, вызвав столб брызг, избавляясь от наваждения.

Не до ненужных причуд памяти сейчас: разложить бы по полочкам полученные сведения этого безумного дня.

Её дом, её старый, со строгими, суровыми формами особняк, выстроенный ещё в прошлом веке из тёмного шершавого камня, оказался занят…семейством Адорейнов! Продавали его совсем другим людям, но после отъезда сестёр в Леавор леди Джила, приходившаяся Хейтену, кажется, двоюродной тётей, семейное гнездо выкупила и сейчас обитала в нём сама, старая, почти древняя, а так же её внучка Севиль с мужем и сынишкой. Севиль Элге не помнила совершенно, разве что имена в её памяти находили слабый отклик.

Её пригласили в дом, едва услышав девичью фамилию: поначалу прислугу, работавшую на улице, привлёк силуэт молодой леди, застывший возле закрытых ворот. Она не собиралась заходить под крышу некогда родного дома, в стенах которого когда — то часто звучал смех и много-много живых бесед. Но после осторожных расспросов ворота перед ней раскрылись, а потрясённая Элге разглядывала новое убранство дома и пыталась увидеть в двух незнакомых ей женщинах родню.

А ей радушно показывали перестроенный, изменённый особняк, и детские комнаты Элге признала с трудом, разве что картинная галерея осталась почти прежней. Сердце заходилось от ностальгии и грусти, что этот дом ей теперь совсем чужой.

Старуха Джила называла Севиль своей внучкой, а по факту являлась сестрой её деда; сама же она семьи так и не завела. Внучка была стройна и черноволоса, и некоторое сходство обеих женщин Элге отметила сразу. Маленький сын Севиль находился на занятиях и к дамам допущен не был. Супруг отсутствовал.

Элге разглядывали бесцеремонно и любопытно: фамилию лорда Форриля, члена Большого королевского совета, знали. Извинились, что не смогли дать о себе знать раньше — ведь Виррис не оставила нового адреса. Неудобные вопросы: почему вот эта немолодая радушная женщина сама, или дочь её брата, мама Севиль, не забрали осиротевших девочек в свой дом, Элге не стала задавать. И так ясно — по их лицам, тщательно произносимым словам, извиняющимся улыбкам. Две несовершеннолетние сироты без гроша за душой, одна из которых к тому же имела некоторые проблемы со здоровьем и магическим даром. На решение проблем младшей требовались средства, а старшую надо было бы устраивать в учебное заведение, вывозить в свет, по новому кругу искать выгодную партию… Хейтен сам виноват, что столь неосмотрительно и неудачно вложился в предприятие, которое не принесло дохода и увело его в глубокий минус.

Но это всё прошлое, много воды утекло, а в настоящем… В настоящем перед Джилой и Севиль сидела успешная родственница, имеющая в мужьях весьма перспективного мага, происходящего из старинного знатного рода, к тому же рода состоятельного, а уж про свёкра и его связи-знакомства-влияние и говорить не приходится.

Элге слушала женщин со смешанным чувством: с чего они взяли, что лорд Тивис-себе-на-уме что — то станет делать для новообретённых родственников? Он и саму Элге-то с трудом терпит, разве что зубами не скрипит.

— Я буду счастлива принять вас в нашем доме, — тем не менее сказала Элге.

Они ждали именно этих слов, так почему бы и нет.

Уводя беседу от влиятельного и успешного королевского советника Тивиса Форриля, она выразила сожаление, что почти никого из родни не помнит, и так редко виделась с ними, пока папа с мамой были живы.

— Видишь ли, Элге, — легко пожала плечами Севиль, — мы… моя мама, бабушка вот не даст соврать — тоже… в общем, мне кажется, истоки этого отчуждения следует искать глубже, в то время, когда жила Райна.

— Моя мать, — перехватила нить беседы старуха. — Райна Адорейн очень ревновала старшего брата к родителям. Как сейчас помню, очень недовольна была. Вроде младшая, должна быть самая любимая, любой каприз — ан нет. Бердт на первом месте. Очень его берегли, переехали сюда из-за него. Говорили, там, где они жили раньше, климат неподходящий для его здоровья — хворал часто.

Элге слушала и только следила, чтобы не приложить ледяные ладони к пылающим щекам.

— Я не припоминаю, чтобы у нас упоминали о слабом здоровье прадедушки, — задумчиво отозвалась она.

— Кто теперь скажет. А ещё… — нараспев продолжила леди Джила, глядя сквозь Элге, — мама несколько раз слышала от отца с матерью странное замечание — «несчастный сиротка». Никаких сирот на попечении нашей семьи не находилось, никто посторонний с нами не жил, и мама предполагала, что так обращаются именно к дяде Бердту. Даже по остальной родне пускала слухи, будто бы дядя — приёмный ребёнок. И… многие к её словам прислушивались. Пока родители мамы и дяди были живы — ещё ничего, терпимо, а уж потом… Верили — не верили, а отгородились от него постепенно. Сам дядя Бердт, к слову, мою маму любил. А вот мама, когда дядя уже женился и обзавёлся собственным домом, со временем стала навещать его реже, а после, когда твою прабабку арестовали и… Прости, дорогая.

Элге сдержанно кивнула. Прабабушка и прадедушка ушли из жизни задолго до её появления на свет. А вот рассказ Джилы многое прояснял, но и запутывал одновременно.

Девушка вдруг вспомнила, что в галерее предков не висело его портрета. Говорили, то на реставрации, то заказан новый по старым рисункам, но у них сохранился только их общий с прабабушкой Элгарией небольшой альбомный портрет, про который говорили, что он мало похож на оригинал. Воспоминание отозвалось болевым уколом в виски, и девушка, делая вид, что поправляет локоны возле лица, коснулась занывшей кожи холодными подушечками пальцев.

Элге оставила Адорейнам леаворский адрес, осторожно обойдя вниманием упоминание о Виррис; если сами спросят про неё — то напишет и её адрес. Не стирая с лица вежливой улыбки, договорилась поддерживать добрые отношения.

* * *

Долго не могла уснуть, ворочаясь в слишком большой и мягкой гостиничной постели.

Вир поступала отвратительно, скрывая от неё её собственную силу. Обманывала насчёт поступления и учёбы в Леаворской Школе.

Вир, которая, несмотря на собственный юный возраст, смогла закрыть вопросы с долгами отца и организовать их переезд в Леавор. Вир, которая, по сути, не дала забрать Элге в сиротский приют и сама, несовершеннолетняя, избежала попадания в него: а ведь эта участь была для девочек вполне реальной после отказа родни от них. Писать сестре матери в далёкую Аззарию не стали — не знали, куда. Будучи младше, Элге не задумывалась, каким образом сестра организовала их новую жизнь, как убеждала взрослых прислушиваться к себе и добивалась требуемого. Возможно, и тут помог поверенный: в каких — то вопросах действуя от своего имени. Не исключено, что сумел выправить Виррис поддельные документы, по которым она считалась совершеннолетней, а может, этого и не потребовалось. В Леаворе первые годы девочки вели тихий и уединённый образ жизни. Переживали утрату, приходили в себя, но — в собственном жилище и с тем укладом, который завели и поддерживали они сами, без чужой указки. Если ставить на разные чаши весов ту жизнь, которая могла у Элге сложиться, окажись она в казённых стенах, или ту, которую обеспечила ей Виррис, то её выбор становился очевидным.

Девушка взбила подушки повыше, пристроила их под спину так, чтобы можно было сидеть, и завернулась в одеяло как в шалашик. Несмотря на тепло в помещении — топили в гостинице хорошо, она мёрзла: то ли нервное, то ли так быстро отвыкла спать одна.

Семейные тайны также подкидывали новые приступы головной боли. Если обратиться к свёкру, он наверняка добудет недостающие сведения и поспособствует разгадыванию её головоломки — у него есть способы, есть ресурсы, не то, что у неё. Но со всей ясностью Элге понимала, что ни за что не хочет просвещать лорда Тивиса, и мужа собственного, замечательного, безумно занятого, пользующегося, оказывается, повышенным вниманием дам — не хочет.

Осторожные предположения родственниц, многолетняя холодность их по отношению к Хейтену, его отцу и всей ветви в целом вполне правдоподобно объясняются. И Бердт Адорейн, некогда переехавший в Миаль, мог носить когда-то иную фамилию, и даже помнить о своем происхождении. А кто тогда тот мальчик, оставшийся в Садах Памяти? Почему у него то же имя? Настоящий ребенок Адорейнов? Что произошло тогда?