Глава 20

Когда Ирена воображала, как будет собирать информацию, опрашивать свидетелей — это представлялось… почти игрой. Азартное, увлекательное дело, в котором ты — вся такая умная, изворотливая и проницательная. Втираешься в доверие, слушаешь, запоминаешь. Ловишь собеседников на оговорках, прозревая преступные умыслы. Анализируешь. Сопоставляешь. В воображении все было чудесно. А на деле… Как будто мордой в грязь макнули.

Именно об этом Желязный и говорил. Когда рассказывал о том, какова на самом деле работа частного детектива. Именно об этом.

Лошаденка неспешно цокала по мостовой. Извозчик, ссутулившись, дымил самокруткой, мурлыкая под нос тоскливую мелодию. Ирена откинулась на сиденье, запрокинула голову к лиловому вечернему небу. Облака, всклянь налитые недобрым алым светом, висели так низко, что кажется — протяни руку, и коснешься.

Разговор занял больше времени, чем Ирена могла предположить. Сразу уйти было бы странно, поэтому пришлось обсудить еще парочку вдовцов, одного бобыля, который, конечно, дурного нрава, но весьма состоятелен, и некоего пана Шмыгу. Шмыга служил целителем в гусарском полку и был не женат. Правда, имел многолетнюю связь с кухаркой этого же полка и даже прижил с ней ребенка. Но не женился! По мнению пани Какубы, именно этот момент был решающим. Мало ли кто с кем живет. Главное, что в церковной книге записано!

Ирена терпеливо кивала, улыбалась и аккуратно цепляла ложечкой вишни из варенья. И думала. Все, что рассказала пани Какубы, было тревожно. Но… это же сплетни. Те самые сплетни, которые утверждали, что Богусь бросил Ирену, потому что застукал ее с другим мужчиной. Если врали о ней — почему не врать о Сокольском?

Хотя жена у него все-таки была. Удивительная жена, фантомная, как боли в ампутированной конечности. Версия Какубы объясняла этот парадокс.

Нужно было отделить правду от вымысла. Вычленить из вороха пустой болтовни факты, которые нельзя переврать. Под неумолчимое щебетание пани Какубы сделать это было затруднительно. А сейчас… Ирена прикрыла глаза. В темноте под веками плыли алые полосы облаков.

Итак. Сокольский определенно женился. Какуба упоминала свадебную церемонию в костеле, а значит, брак действительно зарегистрирован. И женился он на актрисе. В этом сплетни тоже не врали. Вот насчет места работы могли и приукрасить. Может, она в варьете пару раз сплясала, а потом в драматический театр ушла, в трагедиях Михтельсона обманутых субреток играть. Не так уж и важно, в общем-то.

Значит, женился. На актрисе. В браке родилась дочь. Насчет сомнительного отцовства наверняка чушь, а что девочка смугленькая — так она же в маму, наверное.

Любовник… любовник возможен. Для темпераментной, амбициозной женщины Сокольский был слишком… скучным. Пресным, как манка на воде. А жена у Сокольского была амбициозной. Раз уж вернулась в театр после рождения дочери. А потом в синематограф ушла. В любовных драмах снимается. На такой шаг не каждая незамужняя актриса решится. Что уж о замужней говорить. К тому же с ребенком. С девочкой. Ей ведь аукнется сомнительная репутация матери. Но Ванда Дубчик, выбирая между семьей и сценой, выбрала сцену.

И… что? Что было дальше? Она действительно ушла к состоятельному любовнику? Отказавшись от дочери? Или Сокольский сам отказался от жены? Вышвырнул ее из дома, оставив себе ребенка?

Ирена представила себе Сокольского — высокого, нескладного, с растерянной улыбкой на лице. Мог он так поступить? Или не мог?

А был ведь и другой Сокольский. Цепкий, расчетливый, сосредоточенный. Тот Сокольский, которого она видела в конторе пана Клатки. Он — мог? Или не мог?

К тому же… Ни измена жены, ни ревность мужа не объясняли одного очевидного факта. Сокольский был беден. Сейчас — беден. Хотя мебель у него в доме весьма недешевая. А потертый жилет — от Дюлонга, с фирменной строчкой и перламутровыми пуговицами. Такой стоит дороже иного костюма.

Может, проблема не в жене? Может, проблема в Сокольском? Он сделал что-то, что оттолкнуло Ванду. Вынудило ее уйти. А заодно лишился хорошей работы. Той работы, которая позволяла покупать у Дюлонга жилеты.

Ирена распахнула глаза. Небо уже погасло, только самая кромка заката мерцала лиловым перламутром. Сквозь бледную синеву неба пробивались первые звезды.

Черт. Неужели она связалась не с тем человеком? Опять? Бог подарил ей чудо, дал шанс изменить жизнь — а она снова прыгнула на те же грабли⁈

Черт. Черт-черт-черт. Он ведь может быть игроком. Сокольский. Игроком, пьяницей, бабником — спускающим на девок все до гроша. Да, он выглядит милым скромником. Но мало ли кто как выглядит! Богусь тоже был очарователен. А проблем создал больше, чем дохлый скунс под полом.

Что если у Ванды Дубчик были веские причины сбежать? Что если Сокольский опасен?

Твою мать. Они же подписали договор. Да, в договоре для Сокольского прописаны сугубо формальные права. Но он же бухгалтер! А бухгалтер — это почти юрист!

Чтоб тебе пусто было!

Ирена застыла, стиснув в руках сумочку так, словно хотела ее придушить.

— Проше пана… Проше пана! — решилась она наконец.

— Чего? — извозчик обернулся, обдав ее горьким запахом дешевого табака. — Сойти желаете, что ли?

— Нет. Нет… Разворачивайтесь. Мне нужно обратно, на Рокотовую.

Почтовое отделение еще не закрылось. Телеграфистка вертелась перед зеркалом, пристраивая на высоком шиньоне шляпку, сухонький старичок-почтмейстер неспешно расставлял на полках картонные папки. Ирена взглянула на часы, закрепленные высоко на стене точно напротив дверей — чтобы каждый входящий их видел. Оставалось двадцать минут. Более чем достаточно.

— Проше панства, — мило улыбнулась она. — Я хочу отправить перевод. С уведомлением.

— Сейчас? — снежно-белые усы почтмейстера огорченно поникли. — Может быть, дело терпит до завтра?

— Именно сейчас. Мне нужно вернуть долг, сроки оговорены в договоре. Поэтому… — Ирена развела руками. — Но вряд ли это займет больше пятнадцати минут.

На самом деле и десяти бы хватило, но почтмейстера это нисколько не утешило. С унылой похоронной медлительностью он достал с полки папку, развязал ее, вытащил желтоватый бланк.

— Вот, пожалуйста. Заполняйте. Тут указываете сумму цифрами, тут — прописью. То есть словами, — уточнил он, смерив Ирену скептическим взглядом.

— Да-да, спасибо.

Ирена торопливо заполнила строку «Адресат», вписав туда «Ванда Сокольская» — вряд ли Дубчик сохранила девичью фамилию, даже если ее указывали на афишах. Проставила сумму в три злотых, вписала то же самое прописью. То есть словами. И остановилась, с задумчивым видом постукивая пером о чернильницу.

— Кажется, пани Сокольская проживает на Рокотовой, тридцать четыре? Или тридцать два? Вы не припомните?

Почтмейстер негодующе фыркнул, демонстративно щелкнул крышкой карманных часов, поглядел на них — и фыркнул еще раз.

— Проживала. По адресу Рокотовая, тридцать четыре — но проживала. Проше пани, вы что же не знаете нужного адреса?

— Мне очень жаль, — Ирена прижала к груди молитвенно сложенные руки. — Прошу прощения! Я была уверена, что знаю адрес. Маменька послала меня, чтобы я вернула пани Сокольской деньги — именно сегодня, это очень важно! Сказала этот адрес…

Она просительно округлила глаза. Все же у юности есть неоспоримые преимущества — черта с два этот трюк сработал бы, будь Ирене законные тридцать девять. А сейчас почтмейстер вздохнул, крякнул, пригладил усы. И сменил гнев на милость.

— Иди, Касенька, — взмахом руки он отпустил мнущуюся у дверей телеграфистку. — Я сам тут закончу.

Касенька, пискнув что-то невнятно-благодарственное, выскользнула в майские сумерки. А почтмейстер развернул к себе бланк.

— Даже не знаю, чем вам помочь. Пани Сокольская проживала по этому адресу… — он задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Проживала… кажется, год назад. Потом съехала. Куда именно, увы, не подскажу. Никаких контактов она не оставляла. Но вы можете спросить у пана Сокольского! Он сейчас должен быть дома. Если вы поторопитесь, наверняка застанете его. Я подожду.

— К мужчине? Так поздно? О, нет, я не могу! — шокированно охнула Ирена, прикрыв рот ладонью. — А ждать до завтра… Маменька огорчится. А у маменьки сердце… — она подпустила в голос слезу. — неужели вы совсем ничего не знаете? Маменька говорила, что опытный почтмейстер — самый сведущий человек в округе. Если уж кто и в курсе насчет жильцов, так это он.

— Опытный… Ну, это вы хватили, — по лицу почтмейстера расплылась довольная улыбка. — Бывает, люди по сорок, по пятьдесят лет на одном месте работают. А я тут всего-то десяток. До этого в отделении на Желомбицкого служил. Вот там — да, там каждую собаку знал: кто, что, где когда. Насчет Сокольской… извините, действительно не подскажу. Хотел бы помочь, но… — он огорченно развел руками. — Ну сами подумайте. Такие адресочки только специальным людям сообщают, особо доверенным. И не нашего круга.

— А что такого особенного с адресочком? Меня же маменька… деньги вернуть… — притворяться больше не было нужды. Ирена действительно ничего не понимала. И действительно озадачилась внезапной ценностью «адресочка».

— Ну как. Вы что же, не знаете? — в прозрачных, как талая вода, глазах, блеснула искра азарта. — Пани Сокольская — это же… — он поманил Ирену пальцем, и та послушно склонилась. — Сокольская — это Ванда Диамантова! — восторженно выдохнул почтмейстер. — Теперь понимаете, почему она адресок не оставила?

Да. Теперь Ирена понимала. Ванда Диамантова, сияющая звезда синематографа — если не первая, то вторая точно. Томная черноглазая красавица с надменным, капризно изогнутым ртом Красавица, перед которой мужчины цепенели — что по ту сторону экрана, что по эту.

— Не может этого быть… — прошептала Ирена, вспомнила о легенде и тут же исправилась. — Чтобы маменька — и у Диамантовой три злотых заняла⁈

— Тут ничего сказать не могу. Мало ли что между женщинами случается, — дипломатично пожал плечами почтмейстер. — Но одно я вам скажу точно. Если пани Сокольская завтра долг не получит, большой беды не случится. Ей поклонник, говорят, тиару подарил. С рубинами и бриллиантами. А вы, паненка, заладили — три злотых, три злотых.

Вежливо поблагодарив за потраченное время, Ирена вышла на улицу. Постояла, бессмысленно глядя в черное бархатное небо, глубоко вздохнула, тряхнула головой. Откуда-то со стороны парка звучала музыка. Регтайм рассыпался по улице звонкой медью синкоп, и фонари мерцали им в такт. Ирена медленно пошла навстречу музыке. Мимо светящихся золотом окон, за которым уже садились ужинать. Мимо закрытой, темной лавки зеленщика. Мимо цирюльни, насквозь пропахшей шипром и мятным кольдкремом. Из темноты вынырнула летняя площадка — яркая, словно шкатулка с драгоценностями. Оркестр на сцене грянул последним аккордом, пианист уронил белые худые руки — и тут же снова вернул их на клавиатуру. Над майской ночью, расправив крылья, взлетел вальс, и застывшие было пары, поймав мелодию, снова закружились в танце.

За площадкой мерцало огнями летнее кафе. Столики стояли прямо на траве, темные громады деревьев возвышались над ними, смыкая кроны. Ирена тяжело опустилась на стул. Тут же возник официант, протянул меню, но она покачала головой.

— Просто кофе. И бокал коньяка.

Бывают моменты, когда алкоголь превращается в жизненную необходимость.

Значит, Ванда Диамантова. Великолепная, роскошная Ванда. Живая богиня, воплощение женственности и страсти. Когда она давала бенефис в Королевском театре, толпа на руках пронесла ее автомобиль от поворота до ступеней парадного входа.

Господи. Какой бред.

Это же невозможно. Физически невозможно. Где Ванда — а где унылый сухарь Сокольский.

Хотя девочка, в общем, похожа. Та же смуглая, медовая кожа. Тот же овал лица. И глаза — огромные темные озера в обрамлении длинных ресниц.

С другой стороны — всего пару дней назад Ирена мысленно обозвала девочку галкой. Значит, тогда она не показалась красивой? И сходства никакого не заметила? Обнаружив его только после разговора с почтмейстером.

Он ведь и соврать мог. Просто для красоты, из любви к благородному искусству сплетни. Или разыграть решил молоденькую дурочку. Тоже возможный вариант.

Ванда Диамантова…

Зачем ей мог бы понадобиться Сокольский? Он ведь и раньше не был богат. И красотой особой не отличался. Знатностью рода. Карьерными перспективами.

Ирена в свои девятнадцать на эту унылую орясину и не смотрела. А Ирена — не Ванда. Близко не Ванда. Да, тогда просто Дубчик, до Ванды Диамантовой оставалось лет пять или шесть. Но все равно. Невероятная, завораживающая красавица — и… бухгалтер.

Чушь. Совершенная чушь.