Глава 21

Что делать со своим внезапным открытием, Ирена не знала. А потому не стала делать ничего. Просто отложила на дальнюю полку сознания, как сложную, интересную, но мало пригодную в быту вещь. Договор в любом случае подписан, Сокольский ведет себя как добропорядочный партнер — так зачем волноваться зря?

Спустя время сам порыв куда-то бежать, что-то эдакое выяснять начал казаться нелепым. Ну какая, собственно, разница, женат Сокольский или не женат. Да, он очевидно не хочет обсуждать эту тему… И что? Можно подумать, Ирена рвется о своем прошлом рассказывать. Это же не означает, что Сокольский имеет право устраивать собственное расследование, собирая информацию о ее личной жизни. А ведь мог бы! Если рассуждать объективно, Ирена — весьма подозрительная личность. Молоденькая девица, только что институт окончила — и вдруг открывает собственное детективное агентство. На деньги, которые непонятно откуда взяла. Выказывает осведомленность о крупном хищении, причем осведомленность крайне специфического толка.

На месте Сокольского Ирена связала бы два факта. Если девица так много знает о похищении крупной суммы — может, она принимала в этом участие? Это объясняет и удивительную информированность, и наличие стартового капитала. Даже желание поучаствовать в расследовании приобретает новый смысл — может, Ирена таким образом хочет избавиться от сообщников?

Нарисованная воображением картина была так внезапна, что Ирена застыла, пораженная открывающимися перспективами. Это что же, Сокольский мог видеть в ней преступницу⁈ Подозревать ее в соучастии, искать улики?

И Желязный мог… Да что там мог — наверняка именно это он и делал! Подозревал, искал — а потом, когда не нашел, решил использовать подвернувшийся шанс. Соучастница, не соучастница — какая разница? Главное, чтобы деньги помогла найти.

А она, кстати, не помогает. Играет в дурацкие игры, опрашивает почтмейстеров и домохозяек. Чтобы выяснить, женат партнер по бизнесу или вдов.

Очень, очень здравый подход к делу.

Устыдившись собственной глупости, Ирена достала большую тетрадь. Раскрыла ее на первой странице, старательно вывела каллиграфическим почерком «Афера Мейбаума» и задумалась, постукивая кончиком пера о чернильницу.

Итак.

Мейбаум выехал из дома призрения. Заехал за деньгами в банк. Потом направился к выезду из города. Мирно проехал около двух миль, после чего столкнулся с грабителями — вооруженными, в масках. Попытался сопротивляться, получил пулю в ногу. Саквояж с деньгами грабители забрали, лошадей выпрягли. И уехали, оставив Мейбаума на пустынной дороге. Бедняга ковылял до города больше трех часов, и только в предместье его заметили случайные прохожие. Они же и помогли Мейбауму добраться до ближайшего полицейского участка.

Где-то здесь, в этом коротком описании скрывалась дыра, в которую провалилось двадцать тысяч злотых.

— Пани Забельская!

Ирена подпрыгнула, испуганно охнув. Рука дернулась, сорвавшиеся с пера капли мелкой дробью испятнали лист.

— Пан Сокольский…

Он стоял у двери, сжимая свой вечный портфель так, словно собирался метнуть его Ирене в голову. Обычно спокойное лицо покраснело от гнева, узкие губы подрагивали.

— Вы… Вы… Да что вы себе позволяете!

Ой. Ой-ой-ой. Ирене вдруг захотелось зажмуриться — а потом, открыв глаза, оказаться где-нибудь в другом месте.

Например, на Северном полюсе. Когда на тебя рычит медведь, ты можешь зарычать в ответ. А что отвечать Сокольскому, Ирена не знала. Ей даже в голову не пришло подготовить ответ. Потому что Сокольский не должен был узнать о расследовании. В книгах, когда сыщик расспрашивал свидетелей, они никому об этом не рассказывали.

А ведь должны были! Ну правда. Такой увлекательный повод для беседы: ко мне сегодня приходил детектив, насчет пана Злодейского. Вы представляете⁈ Я давно знала, что с паном Злодейским что-то не так. Он, когда кофе пьет, так пальчик подозрительно оттопыривает. И на чай не дает. Сразу ясно, что сволочь!

— Простите.

Ничего другого Ирена придумать не могла. Вообще ничего. А потому просто признала вину, сразу и безоговорочно.

— Я не думала, что… То есть… Я хотела… Я просто хотела потренироваться. В допросе свидетелей.

— И взяли меня в качестве черновика? Полезли в мою личную жизнь? Через какого-то… — рот Сокольского странно дернулся, словно он пытался выплюнуть что-то, намертво прилипшее к небу. — Какого-то… почтмейстера!

Если это описывать так, звучит действительно погано. Хотя какого дьявола. Это погано звучит в любом случае.

— Еще раз прошу прощения, — покаянно вздохнула Ирена. — Ваша личная жизнь меня не касается, вы совершенно правы, но… Ситуация сложилась очень странная, а у меня… у меня… у меня есть некоторый личный опыт. Крайне неприятный. Я испугалась.

— Да неужели? Чего именно? — судя по скептической гримасе, ни в какой испуг Сокольский не верил.

А он ведь пытался помогать. На самом деле пытался. Собирал информацию, строил версии. Приходил, чтобы узнать, как у Ирены дела.

Черт. Как же стыдно.

— Я… — Ирена замолчала, подбирая слова. — У меня был жених. Чудесный юноша, умный и благородный. Я очень его любила. А потом узнала, что он спустил половину своего состояния на женщин и карты. И останавливаться не собирается.

— О, — враз притих Сокольский. Словно на пламя песок сыпанули. — Я не знал. Простите. Вы расстались?

— Да. Я разорвала помолвку. И вчера… вчера мне пришло в голову, что вы тоже игрок. Ваш дом, он… ну… — Ирена сделала неопределенный жест рукой.

— Пришел в упадок, — криво улыбнулся Сокольский. Отложив, наконец-то, портфель, он опустился на стул напротив Ирены. — И не только дом. Да, вы правы. Это действительно выглядит так, словно у меня были деньги, а потом внезапно пропали.

— Именно. Я подумала, что вы играете. И проигрываете. А потом вспомнила, что мы подписали договор. Пусть формальный, но… Я все равно испугалась.

— И пошли расспрашивать почтмейстера? Разыграли дурочку-институтку?

— Да.

— Но зачем⁈

— Не знаю, — развела руками Ирена. — А вы что, никогда глупостей не делаете?

Сокольский улыбнулся. Хмыкнул. Фыркнул. И расхохотался, запрокинув лицо к потолку. Ирена в изумлении таращилась на это внезапное природное явление.

— Я… Никогда не… Я… О боже, — все еще хихикая, Сокольский смахнул слезы с глаз. — Я не делаю глупостей… Господи. Да я только их и делаю!

Ирена тоже несмело улыбнулась.

— Уж такими нас создал Господь. Несовершенными. Простите. Я не должна была идти к почтмейстеру.

— Это точно, — Сокольский провел по лицу ладонями, словно стирая с него остатки смеха. — Не должны. Следовало прийти ко мне. Но я понимаю. Если не доверяешь человеку, задавать ему вопросы бессмысленно. Значит, вы хотите знать, куда делись мои деньги?

— А вы готовы об этом рассказать? — растерялась Ирена.

— Не готов. Но выбора вы мне не оставили, — криво усмехнулся Сокольский. — На самом деле это очень глупая история. Такая глупая, что в нее сложно поверить. Вы же смотрели фильмы с Вандой?

— Я… Да. Смотрела. А что?

— Ничего. Просто хотел убедиться, что вы представляете себе, насколько она… привлекательна.

— Представляю. Ваша жена — сказочная красавица.

— И это вы ее в юности не видели. Сейчас Ванде двадцать семь. Но познакомились мы восемь лет назад, и она была… она была… словно ожившая мечта, — восхищенно вздохнул Сокольский, тут же смутился и закашлялся. — Гхм. Да. Ванда была молода и красива. Я пришел в театр, увидел ее — и пропал. Сначала покупал билеты на все ее спектакли, потом рискнул подойти к сцене и подарить цветы. Даже представить себе не мог, что такая девушка обратит на меня внимание. Внешность у меня самая посредственная…

— Какие глупости! Вы очень интересный мужчина! — совершенно искренне возмутилась Ирена. И сама этой искренности удивилась.

— Не нужно, — поднял руку, словно отгораживаясь от непрошеных комплиментов, Сокольский. — Я ценю ваше доброе отношение, но давайте придерживаться фактов. Внешность у меня заурядная. Но… Ванда обратила на меня внимание. Не понимаю, почему. Вокруг было множество мужчин — красивее, умнее, состоятельнее… Я ведь никогда не был богат. Семья Сокольских не бедствует, но доходы имеет весьма посредственные. А Ванде посылал цветы сам воевода Бурлуцкий! И все-таки она выбрала меня. Сначала я поверить не мог этому счастью. Все время казалось, что сейчас проснусь — и все исчезнет. Не может такая богиня, как Ванда, любить обычного бухгалтера. Но… она любила. Действительно любила. Не переубеждайте меня, — решительно взмахнул рукой Сокольский. — Все, что вы собираетесь сказать, я много раз слышал. Актриса умеет изобразить любовь, мужчина не способен разгадать обман женщины и прочие перлы мудрости… Если бы я получал по грошу за каждое пророчество, мог бы уже замок на берегу Вислы построить. И выложить пол мрамором. Но все это ерунда. Полная ерунда. Потому что Ванда меня любила.

Ирена, твердо уверенная, что молоденькая актриска просто дурила парню голову, сочувственно коснулась пальцами сухой холодной руки.

— Конечно, любила. У нее для этого были все причины.

— Да? Вы думаете? — своим изумлением Сокольский противоречил той убежденности, с которой рассказывал об искренности чувств. Но совершенно этого противоречия не замечал.

— Уверена. Вы привлекательны, умны и надежны. Эти достоинства для женщин значат больше, чем богатство. Для разумных женщин, — многозначительно уточнила Ирена, авансом причислив актриску Дубчик к этой славной компании.

— Хм, — смущенно взъерошил светлые волосы Сокольский. — Ванда действительно умна. Очень умна. Все уверены, что она просто хорошенькая дурочка, но это не так.

— Вот! Значит, я права! — обрадовалась Ирена. — Паненка Дубчик действительно увидела в вас потенциал. И сделала верный выбор.

— Возможно… — неуверенно пожал плечами Сокольский. — Ванда и в самом деле выбрала меня. Но я… я… я не оправдал ее доверия.

Ирена недоуменно нахмурилась.

— Повел себя недостойно, — порозовел Сокольский.

Ирена выгнула бровь.

— Проявил слабость духа, которой до сих пор стыжусь, — розовый цвет на скулах перешел в алый. — Вы слишком молоды, чтобы вести разговоры на такие темы…

— А! — сообразила наконец-то Ирена. — Вы ее соблазнили!

— Паненка Забельская, — шокированно охнул Сокольский. — Вы же невинная девушка! Как вы можете…

— Что? Я ошиблась? — с трудом удержалась от ухмылки Ирена.

— Да. То есть нет. То есть… Это неправильно. Вы не должны обсуждать с мужчиной такие вещи. Это неприлично. И…

— И вы были близки. В библейском смысле, — оборвала невнятные протесты Ирена. — А потом Ванда сказала, что беременна. Правильно?

Сокольский сник. Но тут же вскинулся, полыхнув возмущенно очами.

— Неправильно! Я понимаю ваши намеки. Но это не так! Ванда не пыталась… не пыталась… Это только моя вина. Я зашел слишком далеко, а Ванда… Ванда не смогла, не решилась… Это моя вина.

— А потом она забеременела, — подвела итог самоугрызаниям Сокольского Ирена.

— Да, — упер взгляд в пол Сокольский. — Потом она забеременела. Конечно же, я предложил ей руку и сердце. Я сделал бы это в любом случае, избегать ответственности за совершенные ошибки низко и недостойно. Но… я не считал это ошибкой, — он поднял на Ирену глаза — усталые и злые. — И сейчас не считаю. Нет. Никаких ошибок. Я хотел жениться на Ванде, я мечтал об этом ребенке. И я сделал предложение. Ванда его приняла.

— Но ваша семья — нет.

По лицу Сокольского скользнула неприятная улыбка.

— Почтмейстер весьма подробно изложил вам все обстоятельства моей жизни. Да, семья не приняла этот союз. Дед вычеркнул меня из наследства, отец заявил, что не хочет видеть меня в своем доме. Но мне было плевать. Я любил Ванду и не сомневался в своем решении. Мы поженились скромно. Ни гостей, ни свадебного платья, ни подарков. Ванда переехала ко мне, я нанял еще одну горничную и… и… И мы просто жили, — лицо у Сокольского сделалось беспомощным, почти детским. — Мы были счастливы. Каждый день, каждую ночь — счастливы. Потом родилась Агнешка. Такая же красивая, как Ванда… Я сразу ее полюбил. Знаю, что о Ванде говорят всякое, но поверьте: как только я увидел этого ребенка, сразу понял — это моя дочь. Почувствовал это.

Ирена слушала, не перебивая. То, что говорил Сокольский, фактически не противоречило версии пани Какубы — но принципиально разнилось по смыслу. Вместо коварного обмана любовь, вместо манипуляций — искренность и самоотверженность.

И кто же прав? Пани Какуба? Сокольский? А может, никто? Может быть, каждая версия ущербна, каждая — всего лишь крохотной камешек в сложной мозаике жизни?

— Мы жили скромно. Не бедствовали, но жалование рядового бухгалтера — это всего лишь жалование рядового бухгалтера. Агнешка в первые месяцы постоянно болела, я оплачивал счета за услуги докторов, за лекарства… Ванда сказала, что хочет вернуться в театр. Чтобы помочь мне. Я бы, конечно, справился и сам… Но Ванда любила сцену. Дома ей было скучно, как птице в клетке. И я… я разрешил.

— Это очень благородное решение, — уважительно склонила голову Ирена.

Возможно, глупое — учитывая темперамент Ванды. Но благородное. Работающая супруга — несмываемое пятно на репутации мужчины. Если Сокольский согласился на такой урон только ради того, чтобы драгоценная Ванда не скучала… Черт. Ирена уже завидовала этой паршивке.

— Благородное, — согласно кивнул Сокольский. — И глупое.

Ирена моргнула. На мгновение возникло ощущение, что Сокольский прочитал ее мысли. Что было, конечно же, невозможно. Даже маги, владеющие телепатией, способны всего лишь улавливать настроение собеседника, его самые яркие эмоциональные порывы. Но… совпадение было пугающе точным.

— С этого момента все начало разрушаться. Наверное, так и должно было произойти. Ванда — артистичная натура, яркая и порывистая. Ей нужны сильные чувства, пламя страсти. А я… я зануда. Нет, я пытался. Пытался соответствовать. Но… это была игра. И не самая лучшая. Конечно же, Ванде стало скучно. Я не умел ни развлечь ее, ни раззадорить.

В отличие от мужиков, валом валивших на представления. Уж там-то страстей хватало. И сильных чувств. Ирена не скривила козью морду — и мысленно возгордилась собственной сдержанностью.

Сокольский, поглощенный собственными мыслями, на ее выразительное молчание внимания не обратил.

— Мы начали отдаляться друг от друга. Чувства охладели, возникла неприятная отчужденность. Я заметил, что Ванда все больше задерживается в театре, все чаще участвует в репетициях. Нет-нет, не спешите ее осуждать! Ванда действительно много работала — именно тогда ей начали давать сложные роли, приглашали в постановки известных режиссеров. Вы интересовались деньгами… Ну так вот. Деньги в нашей семье зарабатывала Ванда. Ремонт в доме, мебель, дорогая одежда — все это оплачивала она. А еще галлийского повара, саксонскую бонну, личного кучера и четверку вороных хишпанской породы. Моего оклада разве что на овес для этой четверки хватило бы. И на подковы.

Криво ухмыляясь, Сокольский вперил в Ирену взгляд. Наверное, он замысливался вызывающим — но в глубине прозрачных глаз плескалось отчаяние. И стыд.

Молчать было нельзя, а что сказать, Ирена не понимала.

— Это… это впечатляет. Ваша жена — очень талантливая женщина, — нейтральным голосом отметила она. — Уверена, без вашей поддержки супруга никогда не добилась бы такого успеха.

— Может быть и так, — в голове Сокольского слышалось только разочарование. — Но… Продолжать рассказ, думаю, смысла нет. Дальнейшее вы поняли сами.

Конечно, поняла. Чего ж тут не понять. Какое-то время Ванда терпела наскучившего мужа, а потом встретила человека, которым увлеклась. И ушла. Забрав все, что было куплено на ее деньги. А дочку оставила. Дочка в новую жизнь — удивительную, праздничную жизнь кинодивы не поместилась.

— Я… Мне жаль, — Ирена взяла Сокольского за руку, сжала пальцы на жесткой сухой ладони. Наверное, это было не очень прилично. Все же она молоденькая незамужняя девица, а Сокольский — женатый человек, да еще и с ребенком. Но прямо сейчас Ирене на приличия было плевать.

— Не нужно, — покачал головой Сокольский. — Да, конец не самый приятный — но начало-то было удивительное.

Ирена в удивительности начала сомневалась, и сомневалась сильно. Очень уж трудно было вообразить Сокольского в роли коварного соблазнителя. Нет, может, в молодости он был совершенно другим, может, пылал жаром страсти, просто огонь с годами угас. Но вряд ли… А если инициатива в соблазнении принадлежала не Сокольскому — значит, у девушки имелась веская причина срочно тащить ухажера в постель.

Такая причина может быть только одна. Беременность.

Ирена кивнула своим мыслям — и тут же их устыдилась. Ну вот как так. Сокольский — весьма привлекательный мужчина. Добрый, заботливый, надежный. Так почему же она не хочет верить в искренность желаний актриски? Может, Ванда и в самом деле увлеклась. Растаяла от заботы, оценила надежность… Тем более что девчонка была совсем молоденькая, порывистая, страстная.

Но… Но-но-но.

Картинка не складывалась. Ладно девчонка — глупая, темпераментная, не думающая о последствиях. Но Сокольский-то, Сокольский. Ему ведь не восемнадцать было. Неужели Сокольский о последствиях не подумал?

Или подумал — но ничего не имел против? Сам же сказал, что хотел жениться. И детей тоже хотел. Так почему бы не привязать красивую девушку беременностью? Раз уж подвернулся такой уникальный шанс.

И снова предположение отдавало фальшью. Не похож был Сокольский на человека, способного на такую вот низость.

Хотя… Богусь тоже был не похож. А поди ж ты. Вон как все обернулось.

Сокольский откашлялся. Ирена, вздрогнув, вынырнула из размышлений — и поняла, что пауза неприлично затянулась.

— Эм-м-м… — она обвела комнату взглядом, судорожно подыскивая реплику для беседы. Но мозги пробуксовывали, словно автомобиль в грязи, в голове крутились только актриски, беременности и смятые постели. — Эм-м-м… Пан Сокольский, раз уж вы здесь… Может, посмотрите свежим взглядом? — Ирена развернула к нему тетрадь. — Я пытаюсь анализировать ограбление, ищу нестыковки. Ну вот, скажем. Зачем преступники увели лошадей? При добыче в двадцать тысяч злотых это совершенно бессмысленный риск. Но отсутствие лошадей объясняет время, которое потребовалось Мейбауму, чтобы добраться в город. Больше двух часов. За это время не то что деньги — труп спрятать можно.

— Да, пожалуй, — радостно ухватился за предложенную тему Сокольский. — И выстрел. Выстрел тоже очень странный. Если не хотели марать кровью руки, могли бы просто в лес оттащить и связать. Если не боялись крови — проще было убить на месте. Самые безопасный вариант — мертвец точно ничего не расскажет.

— Именно, — согласилась Ирена. В прошлой жизни она читала статьи, в которых упоминались показания экспертов. На брюках Мейбаума обнаружили частицы пороха, что несомненно свидетельствовало: выстрел был сделан практически в упор. Обвинение настаивало, что подсудимый сам нанес себе рану. — Продолжу эту мысль. Для грабителей рана бесполезна. Но не для самого Мейбаума. Только раной он может объяснить время, которое потребовалось, чтобы вернуться в город. Но если мы предположим, что в ногу он выстрелил себе сам… то сделать это Мейбаум мог прямо за городом. А два часа употребил на весьма полезное дело — прятал в лесу деньги.

— Так деньги в лесу⁈

— Понятия не имею. Но допускаю, что изначально они были именно там. Это ведь логично.

— Пожалуй, — задумчиво постучал пальцем по тетради Сокольский. — Спрятали в лесу, потом перевезли. Да, совершенно логично. Но… меня смущает один момент. У Мейбаума был чек. Зачем он его обналичил?

— Требования подрядчика? — предположила Ирена. — Какие-то хитрости с налогами, с оплатой работ?

— Возможно. Но… Сумма ведь все равно по всем договорам и отчетам пройдет. Разумнее было бы просто перевести ее со счета на счет. А вот подрядчик уже мог бы обналичивать в меру надобности. Для закупки материалов, найма рабочих. Хитрости тут начинаются, не в договорах. Там все чисто.

Этот вопрос обвинитель тоже задавал. Мысль о том, что домохозяйка и бухгалтер по эффективности не уступают прокуратуре, приятно грела душу. И тревожила. Так ведь не должно быть. Это неправильно!

— И еще одно. Двадцать тысяч злотых — это большая куча денег. В прямом смысле большая, — выразительно округлил глаза Сокольский. — Допустим, Мейбаум выбрал для обналички монеты по пятьдесят злотых. Это около… — он замолчал, стеклянным взглядом уставившись в стену. — Около тридцати фунтов. Двадцать девять с лишком, — завершил мысленные подсчеты Сокольский. — Но вряд ли банк согласится отдать такой объем крупного номинала. Наверняка предложили разбить хотя бы поровну. Половину суммы — пятидесятками, половину — двадцатками. Двадцатки полегче, всего пол унции. Тогда мы получаем… получаем… Получаем тридцать два фунта. Солидная ноша.

— Да, пожалуй… — Ирена попыталась вообразить себе тридцать два фунта золота. — Такая куча денег — но Мейбаум спокойно отправляется за город, не позаботившись об охране. Хотя мог бы нанять людей у того же Желязного.

— Или просто попросить в полицейском управлении. Директору дома призрения не отказали бы в помощи. Знаете, вот теперь я верю, — Сокольский устремил на Ирену горящий взгляд. — Поначалу ваши слова казались мне полной ерундой. Уж извините, но… Вы обвинили в хищении человека, известного многолетней и безупречной службой обществу. А его супругу — в пособничестве. Но сейчас… сейчас я вполне допускаю, что это могла быть инсценировка.

__________

* Унция — около 30 г, фунт — 409 г с копейками. То есть в первом случае монеты весили 12 кг, во втором — 13,5 кг.